Эта смертельная спираль - Эмили Сувада

«Храбрая», – говорю я себе. Это моя мантра. Я буду храброй. Я буду сильной. И мне нужно позволить Коулу вести машину, позволить Даксу подключить клонбокс и найти способ попрощаться. Правда, у меня осталось не так много людей, с которыми бы мне хотелось попрощаться. Только Агнес, но теперь я даже не могу с ней связаться. Возможно, она пыталась позвонить мне или прислать сообщение, чтобы рассказать, что с ней случилось. Но я не смогу это узнать, пока панель не вырастет.

А значит, вполне возможно, я не узнаю об этом никогда.

Оглянувшись на меня, Коул видит, как я пытаюсь нащупать панель.

– Ты уверена, что тебе можно вырастить нормальную панель?

– Думаю, да, – кивнув, говорю я. – Ну, ведь это папа установил резервный модуль, который выращивает ее. Наверное, он думал, что я обнаружу его сама. Так и должно было случиться. Но после того как его забрал «Картакс», я была слишком напугана, чтобы что-то делать со своей панелью. Вероятно, он ожидал, что как только он уйдет, я подключусь к ней и начну копаться в коде. А там бы и обнаружила все. Резервный модуль был не очень хорошо спрятан.

Коул кивает, но по его лицу видно, что он все еще сомневается.

– Зачем ему скрывать это от тебя?

Я опускаю глаза.

– У меня есть мысли на этот счет.

– Да?

Я прикусываю губу.

– Ну, он придумал, как вылечить меня от гипергенеза. Не знаю, как он это сделал, но думаю, ему хотелось скрыть это. И поскольку гипергенез встречается только у людей, это, вероятно, попадает в антропологическую зону, так что я решила…

Коул сжимает в руках руль.

– Решила, он разработал лечение на основе исследований, которые проводил в «Проекте Заратустра».

Я киваю, закрывая глаза. В мыслях проносятся фотографии пятерых детей вместе с обрывками заметок об экспериментах, которые лежат в папках. Хирургические обследования. Токсикологические тесты. Расширенная сенсорная деривация. Коул сказал, что папа разработал вакцину гидры на основе исследований, которые проводил на Леобене, но что, если и лечение гипергенеза тоже основывается на той работе? Он бы не смог объяснить мне это, если бы не рассказал правду.

Я бы узнала, что он сделал с Коулом и другими. И возненавидела его.

– Что ты тогда имел в виду? – спокойным голосом спрашиваю я. – Когда говорил, что хотел стать оружием и позволил «Картаксу»… позволил папе сделать это с тобой.

Он ерзает на сиденье.

– Давай поговорим об этом, когда доберемся до лаборатории.

– Я хочу знать. Это очень важно. Что случилось с тобой и другими детьми?

Он резко выдыхает.

– Мы все разные. И у каждого из нас своя мутация. Твой отец называл их даром.

– Как суперспособности?

Он поджимает губы.

– Совсем не похоже.

Я медленно поднимаю ногу и опускаю ее на сиденье, чтобы выпрямить колено.

– И что это за мутации?

– Ну, нам никогда не говорили об этом. Твой отец хотел убедиться в чистоте эксперимента, поэтому мы не должны были понимать, что у нас проверяют. Но мы все же догадались о некоторых из них. С Ли все оказалось очевидно. Они в течение многих лет брали у него образцы крови и тканей, а через некоторое время стали запирать в комнате с зараженными гидрой кусками плоти и ждали, пока они взорвутся.

Я закрываю глаза, ошеломленная подобной жестокостью.

– Так у Леобена врожденный иммунитет? – выдавливаю я.

– Точно. У него даже нет вакцины в руке, как у Крика или меня, но твой отец, вероятно, был единственным человеком в мире, который бы мог рассказать, как действует его иммунитет. Мы знаем только, что ему потребовалось восемнадцать лет, чтобы превратить то, что он нашел в ДНК Ли, в вакцину.

– А остальные?

Я наклоняюсь, подтягиваю к себе рюкзак и достаю папки с пятнами плесени. Коул напрягается, но не останавливает меня. Я открываю первую папку с фотографией девочки с коротко стриженными светлыми волосами. Анна Синклер. Ее кожа выглядит необычно – словно усыпанная крошечными бусинками, – но по фотографии сложно что-то разобрать. Сузив глаза, она смотрит в камеру так, словно хочет причинить боль тому, кто стоит за ней.

– Что с ней?

Коул оглядывается и улыбается:

– Ах Анна… Ей бы понравилось, что ты сделала со своим генкитом, чтобы взорвать воздушные шлюзы. Стоит только упомянуть взрывчатку, и Анна в деле. Мы не знали, какой именно была ее мутация, но в детстве у нее появлялись наросты по всему телу. Клетки ее кожи не прекращали расти. Даже на фотографии это видно. Она даже не могла есть. Анна много времени провела в медицинском отделении, пока Лаклан не придумал алгоритм, который очистил ее кожу за одну ночь. Она сейчас на юге. В другом гражданском бункере «Картакса». Они ограничили наши коммуникаторы, и мы почти не общались последние несколько месяцев.

– Почему она там?

Коул выглядит удивленным.

– Не знаю. Они не разглашают такую информацию о тайных агентах.

– Она тоже агент?

Он кивает:

– Я, Анна и Леобен. Но Анна, наверное, тренировалась больше всего. Она увлекалась военным делом с самого детства. Она хочет однажды управлять «Картаксом».

– А что насчет… – Я перекладываю папки и открываю следующую, в которой нахожу фотографию лысой девушки. Ее кожа такая бледная, что даже видно вены на щеках. Она напоминает стеклянную куклу. – А что насчет Зианы?

– Зиана… – Коул вздыхает. – Зиана пропала. Она сбежала во время вспышки. Предупредила нас, что планирует это сделать, и не хочет, чтобы мы ее искали. Я все еще пытаюсь связаться с ней раз в неделю, но пока безуспешно. Она была очень близка с Цзюнь Бэй.

– Ты знаешь, какая у нее мутация?

– Да. – Голос Коула звучит резко.

Я чувствую, как по коже ползет холодок.

– И что это?

– Ты уверена, что хочешь говорить об этом?

Я крепче сжимаю папки в руках.

– Мне нужно это знать, Коул.

Он медленно выдыхает:

– У Зианы… есть еще одно чувство.

– Что-то типа… магниторецепции ? ^[24]

Он качает головой:

– Она чувствует некоторые органы в своем теле. Они связаны с ее мозгом, как наша нервная система. Когда меня подстрелили, я почувствовал боль, потому что так сказали мне нервные окончания. Зиана бы тоже ее почувствовала, но при этом еще бы чувствовала свою кровь, гормоны и еще сотню других вещей так же хорошо, как боль. У нее слишком много нейронов в теле – по крайней мере, так думала Цзюнь Бэй, но нам потребовалось некоторое время, чтобы понять это.