Колыбельная для жандарма - Ольга Игоревна Елисеева

– Будет война? – переспросил он.

Отец покачал головой.

– Мне так жаль, ангел мой, так жаль, – а потом наклонился к мальчику и сказал то, что ввиду его поведения стоило бы утаить. Но кто же лучше поймет, если не родной сын? – Я потому и подгребаю под себя как можно больше власти. Мы уже воевали при работающем парламенте. Повторять не хочу. Ни одно решение не сдвигалось с места. Любая инициатива завязала в думских комитетах. Да если бы я лично не проталкивал переоснащение войск, не было бы у нас ни космических сторожевиков, ни радаров абсолютной дальности, ни волновых высокочастотных орудий. – Он указал на стол. – Видишь портативный телепорт? Есть у меня, у Кройстдорфа, у нескольких министров. Даже тебе на Новый год не подарил – дорого. А нужно, чтобы у каждого солдата, прямо в шлеме, тогда победим. – Император махнул рукой. – Эти идиоты до сих пор решают, нужны ли нам предприятия по сборке систем оптического наведения средней дальности для космических истребителей. Вот полетай, твоего мнения и спрошу.

Саше сделалось очень страшно. Куда страшнее, чем в тот миг, когда он вошел в кабинет.

– Ты думаешь, мы выиграем? – спросил он.

– Я думаю, не мы начнем. – Отец вытащил из кармана платок и многозначительно высморкался. – Но нам отвечать.

* * *

Коренева шла к кафедре через университетский лес. Белки прыскали из-под ног, на плечи крошился мякиш снега. Ее озадачил вид толпы перед первым корпусом. Преподаватели и студенты держали в руках плакаты и скандировали: «Защитим парламент!» Руководил массовкой престарелый Дроссель, раскрасневшийся и гордый тем, что после жизни, полной моральных уступок, он все же сумел показать свою гражданскую позицию. «Нет самодержавию! Да здравствует парламент!» – выкрикивал Александр Иванович.

«Бред какой-то», – подумала Елена. Не хватало только шляп и зонтиков, чтобы демонстрация окончательно стала похожей на кадетские митинги у Таврического дворца. Не хватало красных бантов и февраля. Не хватало броневиков в отдалении и мрачно покуривавших солдат, которых уже распропагандировали большевики по дороге на фронт и для которых вся эта интеллигентская сволочь ничем не отличалась от бар.

Проехали.

Елену удивило место сбора. Почему главный корпус университета? Почему не прямо на Охотный Ряд? Или к Лубянке, раз «пулеметов» не боятся?

– Александр Иванович! – крикнула, подходя, Коренева. – Что вы тут делаете?

– Мы выдвигаемся! – в неописуемом восторге орал Дроссель. – Мы должны слиться! На подступах к Манежной, на Тверской, к нам подходят другие колонны. Мы защитим демократию и свой образ жизни!

Последнее было из другой оперы, но Дросселю годилось.

– На вас шарфа нет, – сказала Елена, снимая с шеи свой ангорский. – Вот, возьмите. Не дай бог, застудитесь. Что Лейда Яковлевна будет делать? Надеюсь, вы в подштанниках?

– Какие подштанники? – Дроссель грозно нахмурил кустистые седые брови. – Ты с нами. Вот, подпиши петицию.

Даже слово идиотское откопали! Со времен попа Гапона ничего подобного в русской истории не было. Императору пишут прошения. Если восстают – обходятся требованиями. Тут было нечто среднее. Писать на высочайшее имя: «Требуем…» – как-то боязно. Просить – подло. Французское слово позволяло подчеркнуть культуру и независимость. Просим, но все же… с известного расстояния, обусловленного самоуважением.

– Подписывай, – поторопил ее Дроссель.

Елена пожала плечами.

– Не люблю толпу, а еще больше – бессмысленное словоизвержение. Я за плебисциты, вы разве не знали?

Дроссель обомлел.

– Ты что, девочка? – не понял он. – Ах, ну да… твой новый кавалер. Я думал, ты его уже бросила на фоне всего происходящего! – Старик встряхнулся, как воробей, и передернул плечами. – Неужели ты струсила? Ты?

Елене захотелось сказать, что она не струсила. Что, если бы люди не имели привычки слушать только себя и воображать, будто окружающие с ними согласны – ведь все, что они говорят, так очевидно, только дурак может считать иначе, – Дроссель наверняка знал бы, что она монархистка и поддерживает прямое голосование. Что с Кройстдорфом у нее ой как трудно…

Всего этого госпожа Коренева предпочла не говорить, а открыла персональник. По Никольской и по Тверской двигались какие-то жидкие, разрозненные группы, не сливаясь в единый поток и неся широкие, во всю улицу, радужные полотнища. Демонстрантам не хватало людей, и кое-где материя просто волочилась по асфальту. Над головами мелькали флажки Европейского Альянса и даже британский – маленькие, точно для встречи дипломатических кортежей. На плакатах красовались надписи: «Япет – позор России!»

– Вы хотите, чтобы я к этому присоединилась? – с издевкой спросила Елена.

– Правительство должно к нам прислушаться! – не вникая в ее слова, отозвался Дроссель. – Ты с нами? Или… э… против нас?

– Я сама с собой. – Коренева окинула митингующих быстрым взглядом. – Есть и ее слушатели. Молодые, восторженные, лишь бы покричать.

– Вы хотите, чтобы эти дети не сносили головы? – Елена опять показала Дросселю на экран.

Навстречу первой группе демонстрантов с Васильевского спуска поднималась толпа национал-большевиков под красно-черными флагами с подобием креста-солнцеворота. «Вот кто утопил бы Кройстдорфа в первой же луже, – подумала Елена. – Что, прямо на Красной площади потасовку устроят?»

К счастью, по Никольской от Лубянки выдвигались конные жандармы. Их голубые мундиры были прикрыты серыми кевларовыми нагрудниками. Каски с опущенными пластиковыми забралами приведены в боевое состояние. Лошади в защитных пластинах на груди и наколенниках выглядели пугающе.

Эти люди должны были разделить оба потока демонстрантов. Но в устье Николки, между ГУМом и Казанской церковью, жандармы остановились. Они явно не торопились вмешиваться.

«По данным социальных опросов, ничто так не нервирует граждан, как попытки вызвать общественные потрясения, – вспомнила Коренева случайно брошенную Кройстдорфом в последнем разговоре фразу. – Накушались».

Они не будут вмешиваться! По крайней мере на первом этапе. Просто постоят и посмотрят. Пусть демонстранты проламывают друг другу головы прямо перед Кремлем. Тем большее раздражение эти люди вызовут у остального города. Сначала нацболы изрядно намнут бока либерократам. Чтобы неповадно. Потом доблестные жандармы поколотят и потопчут конями красно-черных. Последние очень пугают население своими рубашками с подвернутыми рукавами и строевым шагом.

Елена включила телефон ради одного-единственного звонка.

– Если ты хочешь, чтобы я продолжала тебя уважать…

– Не сейчас, – ответил ей чужой, жесткий голос.

Коренева повернулась к толпе и включила свой разговорник на режим мегафона.

– Я обращаюсь только к своим студентам! Вы имеете право сделать личный выбор. Но те, кто не хочет, чтобы ему проломили голову, вон из толпы! На площади уже полиция!