Грехи наши тяжкие - Евгений Лукин

в которой Прохор и Пётр узнают государственную тайну, причём настолько страшную, что клянутся хранить молчание, пока будущее не наступит

Подошли мы с Петькой к реабилитационному корпусу – и задумался я вдруг: почему реабилитационный? От чего реабилитируют? Ну побывал Мундыч в будущем, вернулся со сдвинутой крышей – так это когда было? Или их каждый год на повторное обследование укладывают? Ладно, думаю, у тёти Стёпы в приёмном покое спрошу. Хотя из неё ведь слова не вытянешь…

Но вместо тёти Стёпы сидела там совсем другая тётенька в белом халате – одна-одинёшенька. Мы ещё не спросили её ни о чём, а она уже затараторила:

– На процедуре ваш Ерундий… Ишь, повадились! Тоже мне, шпионы нашлись! Щаз всё бросят и отправят вас к грядушкам! Ишь, губёнки раскатали! По физиям ведь вижу!

Вот это, думаем, ничего себе! Откуда знает, если мы её раньше не встречали? Может, по словесным портретам угадала?

А она знай себе тарахтит:

– Главврач уже сердиться начинает! Весь лечебный процесс, говорит, псу под хвост! Какой это корпус? В школе вас читать учат? Ре-а-били-тации! Так почему же вы пациентам реабилитироваться мешаете?

– Как это мы мешаем? – ощетинился Петька.

– А так! Вышли они в отставку, болезные наши, а куда себя приткнуть – не знают. Вот и норовят по привычке того завербовать, этого разоблачить… Другому-то ничему не обучены! А мы их из такого состояния потихоньку выводим, в нормальную жизнь возвращаем. Так что давайте, давайте отсюда, пока врач не заметил…

Вышли наружу, не знаем, что и сказать. Вот это мы, получается, пролетели… Думали, хроноразведка, а тут, оказывается, дедушек от глюков лечат.

– Понял! – глухо говорит Петька. – Всё понял! Это они для конспирации…

Посмотрели мы друг на друга, прикинули. Может, и для конспирации. Главное-то – что? Главное – врага с толку сбить. Пусть думает, будто чокнутые все тут, безвредные…

И вдруг слышим – вроде суматоха прошла по этажам: зашумели, забегали. Выскакивают из дверей корпуса четыре санитара с вылупленными глазами – и бегом в разные стороны. Один жалобно кричит:

– Да никуда он с территории не денется!..

И нырь в заросли!

– Слышь, – говорю, – Петьк! Вроде сбежал кто-то у них… Удирать надо! А то ещё загребут вместо него…

– Думаешь, мы на больных похожи?

– На свидетелей мы похожи!

Перепрыгнули через кусты, ушли в зелёнку. Перебежками от дерева к дереву добрались до изнанки какого-то плаката, присели, прислушались. А вокруг беготня, сучья хрустят, листва шуршит, санитары перекликаются.

– Знаешь, что… – зловеще сипит Петька мне в ухо. – Никакой это не госпиталь. Это тюрьма такая засекреченная. Здесь захваченных грядушек держат. А один взял и сбежал…

– Ага! – говорю. – Грядушек! Мундыч, по-твоему, грядушка? Герундий – грядушка?

– Мундыча сюда для опознания привезли, – упирается Петька. – Шпиона ихнего опознать. Он же после стажировки своей всех грядушек в лицо знает. А Герундий тут за старшего, точно говорю!

Кто-то пробухал ножищами по аллее, остановился напротив плаката, за которым мы прятались, а в следующий миг из-за кромки щита выглянуло беспощадное рыло огромного санитара.

– В пижаме не видели? – отрывисто спросил он. – Тощий такой, потасканный…

Мы с Петькой съёжились, помотали головами, и сгинул санитар, не тронул.

– Давай к воротам пробираться, – предложил я.

Отлепились мы от щита, начали пробираться к воротам. Почти уже миновали густую плакучую иву с листьями до земли, как вдруг из её нутра послышался сдавленный шёпот:

– Прошка…

Чуть не подпрыгнули, обернулись. Ивовые плети раздвинулись, и увидели мы нашего Мундыча, тощего, потасканного и в пижаме. А глаза – как у маньяка.

– Тише… – шикнул он, видя, что мы уже открыли рты для приветствия. – Пиво с собой?

Петька судорожно сунул руку в сумку и достал металлическую банку.