Достаточно времени для любви, или Жизнь Лазаруса Лонга - Роберт Хайнлайн

– Да, капитан. Э… чуть-чуть.

– Посмотрим, чего мне удастся добыть. Платье, в которое ты одета, – единственное на борту этого корабля. Потребуется еще кое-что на все месяцы пути. И на Валгалле тебе нужно будет во что-то одеться: там не так тепло, как на Благословенной. Там женщины носят брюки и короткие куртки, а мужчины – тоже брюки, но куртки подлиннее. И все носят сапоги. У меня есть три комплекта одежды, сшитые на Единогласии. Быть может, мы их подгоним как-нибудь, пока я не смогу отвести вас обоих к портному. Так, теперь сапоги… мои для тебя как для цыпленка ботфорты… Ладно, обернем чем-нибудь ноги, чтобы могла дойти до сапожника.

Но эту тему сейчас обсуждать не будем. Присоединяйся к совещанию… Хочешь – стой мокрой, хочешь – садись и располагайся поудобнее.

Эстреллита закусила губу – и отдала предпочтение комфорту.

Минерва, эти юнцы оказались куда смышленее, чем я ожидал. Они начали заниматься, потому что я приказал. Но, поддавшись магии печатного слова, они угодили на крючок. И стали читать – как гусь щиплет травку, не желая заниматься ничем другим. Особенно хорошо шла проза. Я имел отличную библиотеку, состоявшую в основном из микрокниг, – их была не одна тысяча, но было и с дюжину книг в дорогих переплетах, факсимильные фото старинных, на которые я набрел на Единогласии, где говорят на английском, а галакт – лишь диалект купцов. Хранишь сказки о Стране Оз, Минерва?

Конечно хранишь. Я помогал составить план для Великой библиотеки и включил в него свои любимые сказки и более серьезные вещи. Мне хотелось, чтобы Ллита и Джо читали прозу, но в основном я заставал их за чтением сказок: Киплинг, «Страна Оз», «Алиса», «Сад стихов», «Маленькие дикари» и прочее. Ограниченный выбор: книги моего детства, за три столетия до Расселения. С другой стороны, все человеческие культуры в Галактике происходят от этой.

Но я попытался убедиться в том, что они понимают разницу между выдумкой и историей. Сложная вещь – я сам не уверен, что подобная разница существует. Потом пришлось объяснять, что сказка – то, что еще больше, чем выдумка, отличается от правды.

Минерва, объяснить подобное неопытному уму очень сложно. Что такое волшебство? Ты волшебница почище сказочных, но своим существованием ты обязана науке, а не магии. А ребята не имели представления о том, что представляет собой наука. Я не уверен, что они улавливали различие, даже когда я объяснял. В моих скитаниях мне не раз приходилось сталкиваться с чудесами, я видывал такое, чему нет объяснения.

Пришлось наконец попросту объявить ex catedra^[42], что некоторые истории писаны для забавы и правдой быть не могут: «Путешествие Гулливера» – не то что «Приключения Марко Поло», а «Робинзон Крузо» находится прямо посередке между ними, – и что в случае сомнений нужно обращаться ко мне.

И они иногда спрашивали и принимали мое мнение без споров. Но я чувствовал, что они не во всем верят мне. Это радовало: значит, ребята начинают мыслить самостоятельно – хоть и не всегда правильно. Мои рассуждения о Стране Оз Ллита выслушивала лишь из вежливости. Она верила в Изумрудный город всем сердцем и, будь на то ее воля, лучше отправилась бы туда, чем на Валгаллу. Если честно – и я тоже.

Главное – они начали двигаться самостоятельно.

В деле обучения я не колеблясь прибегал к литературе. Художественная литература – это более быстрый способ получить представление о чуждых образцах человеческого поведения, чем из научной литературы. Она только на шаг отстает от фактического опыта – а у меня было лишь несколько месяцев на то, чтобы сделать людей из этих забитых и невежественных зверьков. Я мог бы предложить им психологию, социологию, сравнительную антропологию – таких книг у меня хватало. Но Джо и Ллита не могли бы включить прочитанное в гештальт – и я вспомнил, что был такой учитель, который объяснял идеи с помощью притчей.

Они тратили на чтение каждый час, который я отводил для этого; как щенята, жались возле экрана читальной машины и ворчали друг на друга, требуя поскорее листать страницы. Обычно Ллита подгоняла Джо, она читала быстрее. Но как бы то ни было, они подгоняли друг друга и оба на глазах превращались из неграмотных в умелых читателей. Я не давал им аудиовизуальные книги, потому что хотел, чтобы они научились читать.

Но тратить все время на чтение было нельзя. Приходилось учиться и другим вещам, а не только обычным навыкам. Не ремеслам, а, что более важно, той агрессивной уверенности в себе, без которой свободным человеком не станешь, а ее-то у них и не оказалось, когда я ненароком взвалил на плечи эту обузу. Что там, я даже не представлял, способны ли они стать такими: эта способность могла затеряться в поколениях рабов. Но если искра в них была, ее следовало отыскать и раздуть пламя – или я так и не смог бы отпустить их на свободу.

Итак, я поощрял их самостоятельность – насколько возможно, прибегая к осторожной грубости – и приветствовал любое проявление возмущения, правда безмолвно, про себя – как триумфальное свидетельство прогресса.

Я начал обучать Джо драться – просто кулаками, потому что не хотел, чтобы мы поубивали друг друга. Одно из помещений на корабле я переоборудовал под гимнастический зал, оборудование можно было использовать и в условиях гравитации, и в свободном падении; там мы занимались час в день, когда температура воздуха была пониже. Я гонял Джо до изнеможения. Ллита могла приходить, чтобы просто поразмяться. Втайне я надеялся, что, если сестра увидит, как я выжимаю из Джо соки, это может подхлестнуть его.

Джо нуждался в таком стимуле: ему с трудом вползало в голову, что меня можно пнуть или ударить и что я не рассержусь, если он преуспеет, но определенно буду не в духе, если он не постарается как следует.

На это потребовалось время. Поначалу он не смел нападать на меня, как бы я ни открывался. Я стал обзывать и дразнить его, но он все еще медлил, и я успевал приблизиться первым и вздуть его.

Но однажды его прорвало, и он треснул меня так, что я едва успел отскочить. И после ужина он получил награду: я разрешил ему почитать книгу – настоящую, в переплете, со страницами. Я велел ему надеть хирургические перчатки и предупредил, что отлуплю, если он порвет или запачкает хоть одну страницу. Ллите я не позволил к ней прикоснуться – это был его приз. Она надулась и не желала садиться за читальную машину – пока он не попросил разрешения почитать ей вслух.

Тогда я объявил, что она тоже может читать вместе с ним, но только чтобы не прикасалась к страницам. Она устроилась рядом с ним, голова к голове, и, счастливая, начала читать, время от времени ворча на брата за то, что он медленно перелистывал страницы.

На следующий день она спросила, нельзя ли и ей научиться драться?

Конечно, ей надоело выделывать свои упражнения в одиночку. Мне тоже скучно тренироваться одному, но я заставлял себя: кто знает, какими опасностями чревата следующая посадка. Минерва, я никогда не считал, что женщин следует учить драться: защищать детей и жену – дело мужское. И все-таки женщина должна уметь драться – это может пригодиться.