Супердиверсант Сталина. И один в поле воин - Валерий Большаков

Норвежское море, борт линкора «Тирпиц». 30 июня 1942 года

После боя с «Адмиралом Шеером» положение на линкоре нормализовалось. Создалась ситуация, в которой по молчаливому согласию большинства поддерживалось мирное сосуществование немцев и русских.

Мюллер, имевший склонность к сентиментальности, уверял, что этому способствовало общее участие в бою. Братались же, дескать, в 17-м? Эйтингон напомнил Гансу, что «братание» в Первую мировую было задумано германским Генштабом. Были даже напечатаны рекомендации для немецких офицеров, как именно брататься, то есть разлагать дисциплину в рядах противника.

Сам Наум был далек от умиления и сюсюканья на тему дружбы народов – этим народам только волю дай, мигом передерутся.

Поэтому изначально выбранный принцип «разделяй и властвуй» соблюдался неукоснительно – офицеры и матросы «Тирпица» работали под строгим наблюдением и наименьшим количеством привлеченных, после чего их запирали снова.

Офицеры-то ладно, а вот матросы и унтера были даже довольны поворотом в их службе. Нет, плен им, конечно, был не по душе, но, с другой-то стороны, пленный в бою не участвует. Стало быть, у него куда больше шансов вернуться домой живым и невредимым.

А то, что их запирали по кубрикам и отсекам, – так это и вовсе здорово. Можно выспаться как следует, а не бегать по всему кораблю, начищая все тутошние медяшки и железяки.

* * *

Явившись с утра на мостик, Эйтингон застал там Топпа, штурмана Вернера Кёппе и скучавшего Турищева. Капитан цур зее после вчерашнего сражения малость успокоился, как будто смирился со своим новым статусом.

Да и что ему было делать? Не защищать корабль он не мог – за ним находились две тысячи душ, но, вступив в бой с германским крейсером, командир линкора автоматически становился преступником. Назад дороги не было.

Возможно, именно это соображение и определило спокойное поведение экипажа «Тирпица». В самом деле, зачем им поднимать бунт, если в рейхе их уже зачислили в предатели? Смысл какой?

В Фатерлянде их ждала или отправка в концлагерь, или расстрел. Оставался один путь – на север, к советским берегам. Страшно было, неприятно, но выбор между казнью на родине и жизнью на чужбине, хоть и в плену, являлся несложным делом.

– Господин капитан, – сказал Эйтингон, – предлагаю взять мористее, уйти от берега подальше.

– Это удлинит время нахождения в пути.

– Верно, но заодно удлинит и срок нашей жизни. Субмарины помогли нам потопить крейсер, но кто поможет отбиться от бомбардировщиков?

Карл Топп нахмурился.

– Считаете, будет налет?

– Почти уверен. Спокойно уйти нам не позволят.

– Лево руля! – скомандовал капитан.

Вахтенный живо переложил руль, отворачивая от берега в сторону моря. Чем дальше в океан, тем меньше вероятность бомбежки.

Минут десять прошло в полном молчании. Топп вел корабль, Эйтингон вспоминал жену, Турищев, похоже, дремал.

– Господин Том, – сухо заговорил Карл, – что ждет меня и весь экипаж в Мурманске?

– Плен, что же еще. Роскоши и кулинарных изысков не обещаю, но мы, в отличие от фюреров всех мастей, соблюдаем конвенции не только в отношении англичан и прочих разных шведов. Для нас все равны. Да вы не беспокойтесь, война не затянется. Кончится – и по домам. Думаю, вас с экипажем оставят в Мурманске – будете обучать краснофлотцев, ибо кто, кроме вас, знает «Тирпиц» лучше?

Топп фыркнул. Помолчав, он спросил:

– Помните, вы рассказывали, как вермахт уничтожает мирное население? Это было сказано… как это у вас говорят… для красивого словца?

– Для красного, – поправил Наум и вздохнул. – Я не воевал на фронте, но пришлось побегать по тылам, так что навидался на всю жизнь. Поверьте, я не ставил своей задачей очернить немцев или выставить их нечистой силой. Просто встает в памяти виденное, вот и все. Помню, в Белоруссии, заходим в одну деревню – сожжена, одни печи кирпичные торчат из пепла. А на окраине – сгоревший амбар. Фашисты загнали туда все население деревни, человек пятьдесят стариков, женщин и детей, заперли и подожгли.

Идем дальше, снова сожженная деревня, побольше, но та же картина – печи торчат, как памятники погибшим, а сами погибшие сгорели в амбаре или в клубе. Насмотрелся, короче. Видел однажды, что осталось от казненных партизан – их за руки и ноги привязали тросами к танкам и разорвали. Видел зверски изнасилованных девочек, видел распятых мальчиков… Это фашизм, Топп, а у фашизма нет нации. Как только кто-то объявляет свой народ исключительным, а соседей – недочеловеками, тут же начинаются веселенькие штучки вроде газовых камер или обливания ледяной водой на морозе. Так погиб наш генерал Карбышев – его раздели зимой, вывели на холод и обливали, пока он сам не превратился в лед. Самое поганое, Топп, заключается в том, что многие у вас, да и у нас, чего греха таить, одобряют все эти мерзости. Из таких и вырастают фашисты.