Космическая трилогия - Клайв Стейплз Льюис

– Ну вот, ну вот! – восклицал Уэстон. – Так с вами всегда, с верующими! Всю жизнь вы толкуете об этих вещах, а увидите – и пугаетесь.

– Чем вы докажете, – спросил Рэнсом, действительно испугавшись, – чем вы докажете, что вас избрали и вели не только ваш разум да чужие книги?

– Вы не заметили, Рэнсом, – отвечал Уэстон, – что я немного лучше знаю внеземной язык? Вы же филолог!

Рэнсом вздрогнул.

– Как же это? – растерянно сказал он.

– Руководят, руководят… – прокрякал Уэстон. Он сидел, поджав ноги, у самого дерева, и с его известково-бледного лица не сходила слегка кривая улыбка. – Руководят… – продолжал он. – Просто слышу. Само приходит в голову. Приготовляют, знаете ли, чтобы я мог все вместить.

– Это нетрудно, – нетерпеливо прервал Рэнсом. – Если ваша Жизненная Сила так двойственна, что ее изобразят и Бог, и дьявол, для нее сгодилось бы любое вместилище. Что бы вы ни сделали, все ее выразит.

– Есть главное течение, – сказал Уэстон. – Надо отдаться ему, стать проводником живой, мятежной, яростной силы… перстом, которым она указывает вперед.

– У вас же дьявол был живой и мятежный.

– Это и есть основной парадокс. То, к чему вы стремитесь, вы называете Богом. А само движение, саму динамику такие, как вы, называют дьяволом. И вот такие, как я, – те, кто вырвался вперед, – всегда становятся мучениками. Вы отвергаете нас – и через нас достигаете своей цели.

– Проще говоря, эта Сила требует от вас поступков, которые нормальные люди назовут дьявольскими.

– Милейший Рэнсом, вы, я надеюсь, не опуститесь до такого уровня. Ведь и дьявол, и Бог – только две стороны единой, единственной реальности. Великие люди движут этот мир вперед, а величие всегда выходит за рамки обычной морали. Когда скачок свершится, нашу бесовщину назовут, на новой ступени, основой этики, но пока мы совершаем прорыв, мы – преступники, богоотступники, еретики…

– Как же далеко вы идете? Если Сила прикажет вам убить меня, вы послушаетесь?

– Да.

– Продать Англию немцам?

– Да.

– Выдать фальшивку за серьезное научное исследование?

– Да.

– Господи помилуй! – воскликнул Рэнсом.

– Вы все еще цепляетесь за условности, – сказал Уэстон. – Все еще копаетесь в абстракциях. Неужели вы не можете просто сдаться – всецело отдаться тому, что выходит за рамки вашей мизерной этики?

Рэнсом ухватился за соломинку.

– Постойте, Уэстон! – резко начал он. – Вы говорите, отдаться. Здесь мы, может быть, придем к соглашению. Значит, вы отрешаетесь от себя. Вы не ищете выгод. Погодите, погодите! Тут моя этика и ваша сходятся. Мы оба признаем…

– Идиот! – взвыл Уэстон. – Нет, какой идиот!

Он вскочил.

– Вы что, ничего не понимаете? Все вам надо вогнать в эту старую дурацкую схему? «Я», «отрешись от себя»… Да это все тот же дуализм! Точная мысль не найдет различия между мной и Вселенной. Поскольку я – проводник Движущей Силы, мы с ней – одно. Понял, идиот? Понял, педант трусливый?! Я и есть Вселенная, я, Уэстон, – твой Бог и твой дьявол. Я всецело отдаюсь этой силе. Я призываю ее…

И тут начался кошмар. Судорога, подобная предсмертным корчам, исказила лицо Уэстона. Потом она прошла, на мгновение показалось лицо – прежнее, но с остекленевшими от ужаса глазами.

Уэстон отчаянно закричал:

– Рэнсом! Рэнсом! Христа ради, не давайте им!.. – И тут же закружился, словно в него ударила пуля, рухнул наземь и катался у ног Рэнсома, скрипя зубами, брызжа слюной, цепляясь за мох.

Постепенно корчи утихли. Он лежал спокойно, глубоко дыша, в широко открытых глазах не было сознания. Рэнсом опустился на колени. Уэстон не умер, и Рэнсом тщетно гадал, что же это было – удар или приступ эпилепсии (ни того ни другого он никогда не видел). Порывшись в багаже, он нашел бутылку бренди, вынул пробку и сунул горлышко в рот своему пациенту. К его ужасу, зубы разомкнулись и сжались, насквозь прокусив бутылку, но стекла Уэстон так и не выплюнул…

– Господи, я его убил! – пробормотал Рэнсом.

Но лицо больного не изменилось, только у края губ показалась кровь. Судя по этому лицу, он не испытывал боли или боль эта превосходила нашу способность к восприятию. Наконец Рэнсом поднялся, снял револьвер у него с пояса и, спустившись к берегу, забросил его в море.

С минуту он постоял там, вглядываясь в залив и гадая, что же теперь делать. Потом повернулся, поднялся на поросший травою холм, замыкавший долину слева, и оказался на ровной площадке, откуда открывался вид на море. Волны вздымались высоко, и золото их сменялось бесконечной игрой теней и света. Сперва он не мог различить плавучие острова. Но вот то там, то сям появились по всему океану верхушки деревьев, словно подвешенные к небу. Волнение уносило их все дальше, и едва он это понял, они скрылись в глубокой ложбине между волнами. Сможет ли он снова попасть на эти острова? Одиночество потрясло его и тут же сменилось разочарованием и гневом. Если Уэстон умрет или даже если он выживет, но останется с ним один на один на земле, отрезанной от прочего мира, – то от какой же опасности он, Рэнсом, должен уберечь Переландру? Вспомнив о себе, Рэнсом почувствовал голод. На Твердой Земле он не видел ни фруктов, ни тыкв. Может быть, это западня. Он горько усмехнулся – с каким глупым ликованием променял он нынче утром плавучий рай и его дивные рощи на эту жесткую скалу! А может быть, эта земля не бесплодна? Несмотря на усталость, Рэнсом решил поискать пищу, но едва он повернул прочь от берега, быстрая смена красок возвестила о приближении ночи. Он заспешил назад, но, когда спустился в долину, роща, где он оставил Уэстона, казалась просто темным облаком. Прежде чем он вошел в нее, наступила непроглядная ночь. Он попытался найти ощупью путь к палатке и тут же сбился. Пришлось остановиться и сесть. Раз-другой он окликнул Уэстона, но тот не ответил.

«Все-таки хорошо, что я забрал у него револьвер, – подумал Рэнсом. – Что ж, qui dort dine,^[23] подождем до утра».

Он лег, и покрытая мхом земля показалась ему куда менее удобной, чем уже привычная почва островов. И это, и мысли о человеке, лежавшем неподалеку с осколком стекла в стиснутых зубах, и сумрачный рокот волн, разбивавшихся о скалы, не давали ему уснуть.

– Если бы я жил на Переландре, – пробормотал он, – Малельдилу не пришлось бы запрещать мне этот остров. Глаза бы мои на него не глядели.