Элита элит. Кадры решают все - Роман Злотников

– И на ваши? – с хитрым прищуром спросил тот же, который вспомнил про мутных типов в девятом бараке.

– Мы – уйдем в любом случае. А вот вы… – я пожал плечами. А затем тоже хитро прищурился. – И, кстати, если разбить этих, то в Минске станет доступной одна очень вкусная цель.

– Какая?

– Геринг! – после того, как я произнес эту фамилию, кто-то охнул, кто-то присвистнул, а кто-то недоуменно спросил:

– А кто это?

– Рейхсмаршал, командующий люфтваффе, второе лицо в Германии и ближайший соратник Гитлера, – небрежно произнес я. – Он прибыл в Минск в связи с расследованием нападения красных диверсантов на элитную истребительную эскадру и ее полного уничтожения.

– От, сука! – дрогнувшим от восторга голосом произнес крепыш, и тут же деловито поинтересовался: – И где его в Минске искать?

– Вот, держите, – вытащил я из кармана целую пачку кроки, которую успел нарисовать еще в кабинете обершарфюрера, от которого как раз и услышал о Геринге. Ну, так, мимоходом, в ворохе остальных слухов и сплетен, которые он на меня вывалил во время работы с личными делами…

Как я уже упоминал, здесь был не только план Минска с обозначенными на нем местами расположения немецких объектов, штабов, тыловых и полицейских подразделений, но и несколько набросков окрестностей города, с информацией о размещении не только немецких подразделений, но и таких интересных объектов, как склады продовольствия, предназначенного для снабжения вермахта и отправки в рейх, а также мест работы трофейных команд. При их составлении мне очень помогла информация, которую мы получили от пленных, захваченных нами в мастерских, которых должны были перед уходом из мастерских не убить, а запереть в подвалах казармы, предварительно прострелив каждому парой выстрелов из пистолета правую руку. В таком состоянии они подлежали немедленному комиссованию по ранению, так что воевать против нас они уже не были способны ни в каком виде, а вот их лечение, а также снабжение их в дальнейшем как ветеранов вермахта медикаментами, пропитанием, водой, обувью и одеждой должно было лечь на немецкие социальные службы. А ресурсы у немецкого государства, по идее, должны были в скором времени начать движение ко все более усиливавшемуся дефициту… Конечно, полсотни ветеранов-инвалидов так уж серьезно немецкое государство не напрягут, но, как это здесь говорится – курочка по зернышку… Так что получался даже больший выигрыш, чем если бы мы этих ремонтников просто убили бы.

Ну и кое-что уже здесь подсказал обершарфюрер. Он успел в качестве курьера побывать во многих местах Минска… Что из этого эти ребята смогут употребить к своей пользе – время покажет.

– Значица так, – тут же требовательным тоном начал крепыш. – Эту суку Геринга я беру на себя…

– Не торопись, – прервал я его. – Сначала надо разобраться с теми, кто прибудет на помощь лагерной охране. И вообще, время не ждет, – я наклонился над ящиком и вытащил оттуда самодельный брезентовый ремень. Несколько тысяч таких мы сделали из оружейных ремней в мастерских. И это был очень важный элемент подготовки операции. Потому что все снаряжение – запасные обоймы и магазины, фляжки, лопатки, штык в ножнах и так далее, современный боец переносил именно на ремне. В лагере же ремней ни у кого не было. А воевать держа в руках сразу и оружие, и обоймы, и штык…

– Вот, отрегулируй и надень под гимнастерку, чтобы не было заметно. А уже за него засунешь пистолеты и ножи… Да не жадничай. Главное – незаметность. Пусть даже и в ущерб количеству. А то еще выронишь что-нибудь прямо под ноги конвоиру – и начнется тут полный кавардак. А нам ведь этого никак не надо. Мы кавардак тут должны сами начать. И именно тогда, когда нам требуется, – усмехнулся я…

– Как думаешь, командир, – долетит?

Ответил я не сразу. Сначала проводил взглядом тяжело взлетевшую «пешку» до того момента, пока она не скрылась за частоколом деревьев, окружавших аэродром. Самолет летел… странно, как-то скособочившись, как будто его что-то держало за левый киль. Так что сомнение, прозвучавшее в голосе энкавэдэшника, было вполне обоснованным. Как и причины его волнения. Долетит самолет – он капитан. А то и майор. Нет – лучше погибнуть здесь, в тылу врага. Легче обойдется…

– Даже не сомневаюсь, – усмехнулся я и похлопал его по плечу. Коломиец просиял.

За последние три недели наши отношения сильно изменились. Началось это еще во время нападения на концлагерь, продолжилось во время обучения тех четырех с лишним сотен освобожденных пленных, тем более, что все процедуры, которые в гвардии именовали «проверкой лояльности», я почти полностью сбросил именно на него. Во всяком случае формальную их часть – практически полностью… Ну а после того, как он и старшина Николаев со своими «волкодавами» прошли первое «ускорение», о каких-либо разногласиях между нами вообще можно было забыть. Так что его обращение – «командир», на которое он, без сомнения, завоевал полное право, звучало отнюдь не как некая форма вежливости.

Яков Джугашвили оказался не совсем таким, каким я его себе представлял. Нет, на первый взгляд он был вполне типичным ребенком могущественного отца – в чем-то избалованным, немного зашуганным, и, что совершенно типично, во многом заброшенным. Ну не было у его могущественного отца времени среди всех этих революций, войн и индустриализаций заниматься сыном… Но за всем этим скрывалась довольно интересная личность. Со своим понятием о справедливости и достоинстве. Он не ныл (во всяком случае, не больше, чем другие), не требовал к себе особого отношения, а даже наоборот, яростно настаивал на непременном соблюдении равенства с остальными во всем – в питании, в нагрузках, даже во внимании. И это, черт возьми, очень помогло мне в работе с остальными пленными.

В принципе, я с ними не ошибся – практически все отобранные мной командиры (а я постарался отобрать именно командиров, в крайнем случае – сержантов) оказались людьми с сильным характером, не сломавшиеся, готовые продолжать борьбу. И именно поэтому большинство едва ли не с первых минут, как только до них дошло, что их освободили, начали требовать себе оружия, заданий и напрочь отказались заниматься «всякими глупостями» типа тех же бирюлек. Нет, заставить их мы, конечно, заставили бы. Но то, что Яша в тот самый, можно сказать ключевой, переломный момент выскочил вперед и твердо заявил, что он не только согласен, но и намерен максимально полно и сосредоточенно обучаться чему угодно, чего потребуют от него люди, сумевшие подготовить и провести такую операцию, – сразу же заметно снизило накал страстей. Даже с учетом того, что большинству присутствующих в тот момент еще не было известно, кто такой этот молодой кавказец в командирской гимнастерке без знаков различия.

А уж как он выполнял свое обещание – и говорить нечего. Едва ли среди четырех с лишним сотен командиров нашелся бы хотя бы один, который исполнял любые, даже, на взгляд непосвященного, совершенно дурацкие упражнения, с большим не то что рвением, а настоящей истовостью, чем он…

Так что в том, что сейчас, спустя три с лишним недели после того налета, я имел под рукой почти семь сотен очень неплохо подготовленного личного состава, причем даже по меркам территориальных частей покинутого мной мира, была немалая его заслуга. А ведь я поначалу опасался того, что мне придется бороться с его истериками и вообще, как говорится, ломать его через колено…