Исчезновения - Эмили Бейн Мерфи

Даже Беас, когда встречаю ее в дальнем углу школьной библиотеки и мы сидим рядом с обогревателем, а прямо за окном висит серое, холодное небо. Сейчас она, возможно, играет на скрипке, пока я занимаюсь или читаю ее книги со стихами. Сегодня она дала мне Альфреда Лорда Теннисона, In Memoriam.

Мне нравится наблюдать за ней поверх страниц, когда она думает, что я не смотрю. Она отказывается позволить Исчезновениям пойти дальше и украсть у нее также и способность играть, поэтому склоняется над партитурой, а ее руки яростно водят смычок по струнам, словно она может вызвать ноты силой воли.

Я вздрагиваю, когда она вдруг без предупреждения кидает смычок, а потом разбрасывает ноты по полу.

Закрываю книгу.

– Хочешь поговорить?

Поднимаю ее смычок и протягиваю ей как предложение.

Она вздыхает и берет его у меня из рук.

– Мне нужна музыка так же, как я жаждала бы еды, если бы начинала умирать от голода.

– Ты когда-нибудь слышишь ее в чем-то другом? – Опускаюсь на корточки, чтобы собрать нотные листы. – Иногда я почти слышу ее в ветре или гудке поезда.

– Я слышу ее во всем, – говорит она, наклоняясь, чтобы помочь. – В звуке шагов, закрывающейся двери, жужжании мух и их стуке об окно. – Ее губы изгибаются в полуулыбке. Она колеблется. – Айла, я всегда задавала себе вопрос. Звезды… как-нибудь звучат? – голос у нее почти застенчивый. – Я видела их только на картинках.

– Нет, – говорю я. – По крайней мере, даже если и да, то мы, на Земле, не слышим их.

– Хотела бы я их увидеть. – Она кладет скрипку в обитый бархатом футляр, словно укладывает ребенка. – Иногда представляю, каково было бы, если бы музыка присутствовала во всем, звезды могли петь, а тени – скрежетать, падая. Или если бы ветер заставлял листья деревьев звенеть как китайские колокольчики.

Я прочищаю горло. Теперь моя очередь испытать робость.

– Когда любишь… это, м-м-м, не заставляет все петь?

Она улыбается одновременно и широко, и грустно.

– Да, – говорит Беас. – И, когда она уходит, все распадается, и в некоторые дни я едва могу найти музыку хоть в чем-то.

Она наклоняется, поднимает футляр со скрипкой, а я думаю: «Так же ощущается и скорбь».

Тем вечером за ужином рука Уилла лежит только в миллиметре от моей. Он ловит мой взгляд и улыбается.

Я хочу сказать ему, что скучаю по звуку его пения за стеной.

Хочется произнести: «Иногда я почти уверена, что снова могу слышать музыку: когда я рядом с тобой».

***

На следующий день в школе, когда выхожу к машине миссис Клиффтон, меня за руку хватает Беас. Она тянет меня в боковой класс и сует мне в руки книгу.

Я переворачиваю ее.

«Шекспир. Биография».

В недоумении изгибаю бровь.

– Знаю: ты больше не ищешь у Шекспира, – говорит она тихим голосом. – Но посмотри на это… – Она листает страницы до раздела под названием «Годы Исчезновения».

– Нет никаких записей о Шекспире за весь период этого времени. Никто не знает, что он тогда делал, – он просто исчез. – Она кусает нижнюю губу. – Люди думают, что он что-то искал. Посчитай, Айла.

С 1585-го по 1592-й.

– Семь лет? – На моем лице начинает пробиваться улыбка. – У Шекспира было семь исчезнувших лет?

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня.

– Это может быть и ничем, – говорит она, забирая у меня книгу.

– Это, скорее всего, ничто, – соглашаюсь я.

Но забираюсь в машину миссис Клиффтон с новым чувством легкости и, прежде чем заснуть той ночью, становлюсь на четвереньки.

Тянусь сквозь просвечивающую паутину и достаю из-под кровати мамину книгу. Просматриваю «Отелло», «Сон в летнюю ночь», «Зимнюю сказку». Делаю ручкой пометки на страницах, переписывая мамины записи, и понимаю, как сильно хочу, чтобы эта теория оказалась правильной, чтобы мама из могилы помогла разрешить эту тайну, чтобы она не бросила жителей Стерлинга, очистила память о себе, а также мою.