Дорога запустения - Йен Макдональд

Каждое утро в одиннадцать одиннадцать Арни Тенебрия вставала на конце койки, чтобы увидеть в зарешеченном окошке три вещи. По ходу перспективы это были апельсиновое дерево в терракотовом горшке, тридцать шесть километров засушливого Стампоса и одно голубое небо. Ни то, ни другое, ни третье не менялось даже в мелочах, однако каждый день в одиннадцать одиннадцать Арни Тенебрия стояла на койке, и не потому, что находила одно, и другое, и третье в малейшей степени интересным, а потому, что Фигли строго запретил ей вставать на койку (вдруг повешусь, поняла она), а так как он каждый день приходил точно в одиннадцать двенадцать, ей нравилось одерживать мелкую победу перед унижением ежедневных реабилитационных сеансов.

– Мисс Тенебрия, пожалуйста, э, не стойте на койке. Э, надзиратели этого не любят.

Небо – голубое. Стампос – бурый, апельсиновое дерево – пыльно-зеленое. Теперь можно спускаться.

– Утречка, Фигли. – «Фигли» – это Пракеш Торговани-Сингхармоник, реабилитационный психолог Чепсенитского Регионального Исправительного Учреждения: маленький, смуглый, робкий, поддатый, вечно ронявший диктофон и блокноты, он мог быть только Фигли и никем иным.

– Что у нас сегодня, Фигли?

Он экспериментировал с расположением на столе кассет, диктофона и блокнотов.

– Я, э, думал, что мы могли бы, э, продолжить с того, чем закончили вчера.

– А чем мы закончили? – Говорильные сеансы – трата времени правительства и его же денег. Она подозревала, что Фигли думает то же самое, но фарс нужно доиграть до конца, со всеми беглыми заметками и ложью, маленькой и не слишком, которых требовала пьеса.

– Ваши первые дни с Войсками Правды Северо-Западного Четвертьшария, э, разные половые, э, связи с ее членами. – Фигли филином уставился на нее через очки – бутылочные донышки. Арни Тенебрия сложила руки и уселась на койке. Открыла рот и принялась врать напропалую.

– Ну, после того, как я провела в Войсках Правды около полугода… все ничего, но такая скукотища… романтика ушла, остались длинные душные пыльные перегоны на трайках и сидение по двое суток в какой-нибудь жопе мира, подключенной к телекоммуникационной сети… если бы мы записывали музыку, все было бы куда круче. А так – вечно в дороге, я натерла себе мозоль между ног… на самом деле я хотела попасть в Отряд Боевой Службы.

– И что вы сделали? – Фигли нетерпеливо подался вперед. Вероятно, он уже слышал об этом на записях допроса. Арни Тенебрия вытянула руку и поскребла плоскостью ногтей по штукатурке.

– Пригласила Пасхала О’Хэра, командира Бригады Северо-Западного Четвертьшария, дегустировать нежные услады моего девятилетнего тела за коммуникационной будкой в штаб-квартире Забвенвилля. О’Хэр пополнял запасы в ШКСЗЧ в одно время с нами, упускать возможность было грешно. Вы и представить не можете, каким умелым он был любовником. – Фигли пустил слюну, что твоя собака Павлова. Арни Тенебрии выпускник Универсиума Льюкса, столь легковерно принявший сказочку о совращении и сексе цвета хаки за чистую монету, внушал отвращение. Того, что она рассказывала, никогда не было, но Фигли знать этого, ясно, не хотел. В Забвенвилле она и правда познакомилась с Пасхалом О’Хэром и обменяла все секреты д-ра Алимантандо на перевод в отряд боевой службы, а омерзительную историю о сексуальных унижениях, пытках, лишениях, страданиях и дисциплине вымучивала из себя по капле, чтобы подразнить Фигли. Для реабилитационного психолога он сам слишком уж нуждался в собственной терапии. Прыщавый извращенец. Она сочно описывала трехмесячную боевую подготовку, а в кинотеатре воображения пересматривала реальность. Месяцы ничегонеделания, холодных зимних бивуаков Экклезиастических Гор, и скукотищи, и дизентерии, и ныряния в щели всякий раз, когда над головой что-нибудь летит.

– И что произошло потом? – спросил Фигли, субститутивно ошизевая от смерти и славы.

– Завтра узнаете, – сказала заключенная Тенебрия. – Время вышло. – Фигли сверился с часами и стал сгребать в кучки диктофоны, блокноты и ручки.

– Завтра в то же время, Фигли?

– Да, и, э…

– Не стоять на койке.

Но назавтра в то же время она стояла на койке, и вспышечка гнева Фигли так ее позабавила, что она, закрыв глаза, высосала из пальца прелестную длинную фантазию о первом годе боевой службы в Армии Всея Земли – феерию перестрелок, бомбежек, засад, ограблений банков, похищений, убийств и всяческих зверств в местах с благозвучными именами типа Джатный Кряж, Водогрейная Долина, Нарамангская Равнина и Хромиумвилль. А когда Фигли убрался и Арни Тенебрия сидела на койке, играя в веревочку на пальцах (за веревочку сошли шнурки), она вспомнила, как кровь комгруппы Уэ Линя текла по ее рукам в слякотный окоп у Суевер-Горы. Вспомнила, как, перепачкав руки его смертью, оторвала взгляд от красной слякоти и увидела Черную Горную Милицию, как та приближалась, ближе-ближе-ближе, с широко-широко разинутыми ртами. Вспомнила страх, пахший кровью на ее руках и дерьмом в ее штанах, и как она обезумела от этого страх, от его воя, и наконец схватила МЦБО, и орала, и палила, и орала, и палила, пока страх не исчез и не стало тихо. Повышения она не хотела. В бумаге значилась «Отвага в условиях численного превосходства противника», но она-то знала, что стреляла от страха. Лишь месяцы спустя она узнала, что первая атака Пасхала О’Хэра, вооружившегося П-индукторами, индукторами поля, удалась на славу, и, стало быть, так он ее отблагодарил – новым званием. Субмайор Второзаконной дивизии. Играя в веревочку в камере Чепсенитского Регионального Исправительного Учреждения, она не смогла вспомнить, что сделала с медалью.