Темная сторона Петербурга - Мария Артемьева

Университетская наб.

Три с половиной тысячи лет каменные глаза следят за всем, что творится в мире. Могучие львиные лапы напряжены, но обездвижены; мощь мышц скована розовым асуанским гранитом. Приготовленные своими давно мертвыми создателями защищать, не теряя верности и не отрекаясь от самих себя, грозные существа берегут то, что им доверили: внутри камня — дыхание. Изрезан гранит магическими текстами; ни слово, ни изображение не теряет силы. В правильном порядке запечатлены числа, тайные имена, тени, двойники, божественные искры.

Они спят.

И нельзя самовольно прервать величественный сон Хранителей.

* * *

Если б не галки, все получилось бы. Казалось — уже проскользнули. Но голый осенний лес, пустой и звонкий, заполняла тишина слишком хрупкая, подобная первому льду, лежащему матовой глазурной корочкой на неглубоких лужах.

Отец наступил на еловый сучок; треск грянул выстрелом и убил тишину. Стая примороженных галок, бродивших на опушке, в панике взмыла вверх. На их черных крыльях унесло в небо все мои надежды…

— Папа, прячься, — зашипела я, кидаясь в грязь с нашими узлами. Кряхтя, отец опустился на землю рядом со мной. Он такой неловкий, неповоротливый. Разумеется, опоздал: нас заметили.

Те двое, которых я видела на станции. Они следили за нами. Не сумев набиться в платные проводники, действуют теперь на свой страх и риск. Надо же! А я надеялась, что они все-таки не решатся.

Оборванцы с тупыми лицами и лопатообразными красными руками. Новая власть именовала таких «деклассированными элементами». И сама во множестве их лепила — из голодных крестьян, потерявших работу фабричных, беспризорных детей, солдат-дезертиров.

Что делать? У меня припасен для них сюрприз. Вот только папа…

— Ну что, буржуи, тикаете? За границу собрались? — шмыгнув посинелым носом, прогундосил один. Другой, с козлиной бородой, жадно глядел на наши пожитки, ощупывал их воспаленными бегающими глазками.

— У нас ничего такого нет, — тихо сказал папа. — И мы не буржуи.

Он сел, растирая коленку. Ушибся о камень, когда падал. Я встала. Сунула руку в карман. Надо незаметно расстегнуть потайное отделение, вшитое в полу шубы.

Гундосый заметил мое движение.

— Что это у вас там, барышня? Револьвер али ножичек? Скидавайте-ка одежу! — велел он мне. Я усмехнулась.

— Холодно, — говорю. Как назло, подкладка завернулась, и я никак не могла вытащить «подарочек».

— Да ладно тебе, — сказал козлобородый своему приятелю. — Мешки заберем у них, и пусть себе чешут.

— Не. — Гундосый помотал головой и прищурился. — Мешки — что. Подштанники там да тряпки. Надо все обсмотреть. Буржуи свое кровное завсегда крепко прячут. И под замками.

— Дело говоришь.

Не теряя времени, козлобородый направился к чемодану, который папа так и не выпустил из рук.

— Чемодан не отдам! — возмутился отец. — Кто вы такие вообще?!

Козлобородый с размаху пнул папу в лицо ногой — я не успела даже закричать — и забрал чемодан. Отец свалился навзничь, не издав ни звука. Я бросилась к нему, забыв обо всем. Принялась тормошить его, но он, мне показалось, был в обмороке. Левую глазную впадину затопила кровь.

— Мы, мил человек, люди. Простые люди. Бедные. С которыми боженька заповедал тебе делиться, — пояснил гундосый, присаживаясь рядом со мной возле потерявшего сознание отца. — У вас от много, вы со своим богатством к буржуям тикаете. А мы сирые, убогие, ничего у нас нет…

Лениво подтянув к себе наши узлы, он не спеша развязал их, пересмотрел содержимое, выбрал шкатулку с моими украшениями, сунул себе за пазуху. Подумав, вынул еще мамину меховую горжетку, запихнул в необъятный карман подвязанных веревкой штанов.

Козлобородый все это время терзал чемодан, пытаясь взломать замок финкой.

— Мой отец — египтолог, — прошептала я. — Ученый. Он никогда не был богат.

— Кто-кто? — переспросил козлобородый, повернувшись в мою сторону. — Еби… чего ты сказала?

И заржал.

Руки отца стремительно холодели. Я растирала их, вглядываясь в его закатившийся правый глаз — веко над ним трепетало, как крыло пойманной бабочки. Но вскоре перестало дрожать, застыло. Левый глаз я видеть не хотела — он пугал меня. Кажется, кость над глазницей сломана…

— Да что за черт! Никак не откроется. Ключ нужен! — тряся чемодан, обиженно потребовал козлобородый.

Гундосый вздохнул.

— Что ж… Придется барышню за бока пошшупать. Не хотел вас, барышня, забижать, но…

Тело отца сотрясла судорога, и дыхание остановилось. Сердце больше не прослушивалось.

Папа умер.

Одним ударом кованого сапога убийца раздробил ему черепную кость, осколок которой попал, видимо, в мозг, и отец умер в пустом холодном лесу бывшей Выборгской губернии, неподалеку от прихода Кексхольм.

Не повезло.

Все рассыпалось: родина, дом, семья, жизнь.

Я осталась одна на свете.

То есть не одна — с двумя негодяями, ради грошовой выгоды погубившими моего отца.

Красные, покрытые цыпками лопатообразные руки обхватили меня и потянули, но я отчаянно ударила по ним и вырвалась.

— Стойте! Слушайте меня. Я могу вам заплатить.

От неожиданности они застыли, раззявив слюнявые пасти. Не думали, что я буду с ними говорить. Самое время барышне впасть в истерику, поползти, цепляясь за мокрые голые хлысты полыни, обхватывая осклизлые сапоги своих мучителей — в бессмысленной попытке умолить подонков о милосердии…