Механическое сердце. Искры гаснущих жил - Карина Демина

Таннис молча отправляла покупки в старый шкаф, в котором некогда хранились бумаги – их остатки Войтех сжег.

– Следовательно, – Кейрен взялся за прутья, – меня ты тоже не отпустишь. Таннис, поскольку нам некоторое время придется выносить общество друг друга, предлагаю заключить перемирие.

Жаровня успела изрядно запылиться. А вот черный уголь, прикрытый куском парусины, выглядел так, будто положили его только вчера.

– Я не враг тебе.

– А кто? – Нервы Таннис были натянуты. Того и гляди взорвется. – Скажешь, друг?

– Не скажу, – серьезно ответил Кейрен. – Но я здесь оказался не по своей воле.

Верно. Он не виноват в том, что родители Таннис погибли, а дом взорвался, что ее ищут полиция и люди Грента, и как знать, кто найдет первым, что ей придется торчать под землей недели, если не месяцы… и ему хуже, он-то не привык прятаться.

– Слушай, – злость ушла, осталась лишь безмерная усталость, – нет у меня настроения языком трепаться. И да, все дерьмово, а может стать и того дерьмовей. Ты не при делах, конечно, только все равно влип. И верно сказал, мы тут надолго застряли. Есть хочешь?

– Хочу.

Таннис развернула вощеную бумагу. Сало, как и учил Войтех, она нарезала тонюсенькими полупрозрачными ломтиками. Аккуратно очистив луковицу, она разделила ее пополам. И хлеб, почти свежий, слегка примявшийся только, разломала.

– Вот. – Она протянула Кейрену ломоть, и сало дала, и луковицу, и фляжку протянула.

За водой придется тащиться к старому колодцу, Таннис очень надеялась, что за прошедшие годы он не успел зацвести.

– Что это? – Кейрен приподнял тонкий ломтик, понюхал и брезгливо скривился.

Чеснок ему не нравится? Так с чесноком вкуснее, и вообще, сало у папаши Шутгара хорошее, правильное. Так Войтех говорил, и Таннис ему верила.

– Сало.

– Что?

– Свиной жир, – подсказала она, отправляя кусок в рот. – Засоленный. С приправами.

Вкусный и сытный.

Таннис заставила себя жевать медленно.

– Это едят? – Кейрен покосился на нее, словно подозревая в том, что Таннис желает его отравить. И сам себе ответил: – Похоже, что едят… знаешь, я бы предпочел что-нибудь более привычное.

– Что?

Таннис вторые сутки на ногах, и лечь выйдет не скоро. А этот морду кривит. Не хочет есть, пусть себе не ест.

– Например, омлет… или хотя бы сэндвич… согласен просто на белый хлеб с маслом.

Омлет ему…

С гренками и этими, как их, лобстерами.

– Но, кажется, мне придется довольствоваться тем, что есть. – Кейрен зажал пальцами нос и зажмурился. Кусал он осторожно и жевал так, что Таннис испытала острый укол жалости.

Тяжело ему придется-то. Ничего, как-нибудь да привыкнет.

– Специфично, – сказал он, с явным трудом проглотив завтрак. – Знаете, в моем клубе подают крайне любопытное блюдо. Жареные ягнячьи яички. И находятся охотники, которые утверждают, что вкус этого блюда всецело искупает некоторую его экзотичность. Но я так и не решился его попробовать.

Жареные яйца барана? Мерзость какая. Таннис передернуло от одной мысли о том, что кто-то такое ест.

– В следующее свое посещение, возможно, и рискну.

– Жуть, – буркнула Таннис.

А Кейрен лишь пожал плечами. Он доедал быстро, откусывал большие куски и, не прожевывая, глотал.

– Я потом каши сварю. – Ей вдруг стало совестно, самую малость, конечно, но все же… он нежный, к той жизни, к которой Таннис привыкла, вовсе не приспособленный, но держится хорошо. – Овсянку ешь?

– Кажется, – Кейрен смотрел на жирные пальцы и решился, вытер об одеяло, – я скоро буду есть все.

А к луковице и не прикоснулся.

Ну и дурень.

Вслух Таннис ничего не сказала, но, дожевав свою половину, демонстративно облизала пальцы.

– Вы весьма непосредственны, – заметил Кейрен, возвращаясь к почти погасшей лампе. – Но в чем-то это импонирует.

Если он ждал, что Таннис оскорбится, то не дождался. Ей было чем заняться. По-прежнему молча она вытащила оцинкованное ведро и, усевшись на лавочку, принялась его чистить. Ей нужно было сорвать на ком-то свое раздражение, если не на Кейрене, то на ведре. И грязь под скребком отходила легко.

– Возможно… – Кейрен взъерошил волосы. – Я мог бы поучаствовать в организации нашего… быта. Помочь вам… тебе.

– Чем?

– Не знаю. – Он пожал плечами, и одеяло свалилось на землю. – Ты скажи чем.

– Для начала помолчи хотя бы пять минут.

Раздражение прорывалось. И скребок, вывернувшись из пальцев, упал.

– Проклятие! – Таннис пнула ведро, которое от пинка откатилось к клетке, Кейрен поднял, поставил и, убрав руки за спину, кивком указал на ведро.

Он и от решетки отступил.

Издевается?

– Знаешь что?

Он приподнял бровь.

– Иди ты на…

Подхватив злосчастное ведро, Таннис выбежала из зала. Хотелось драться. Или спрятаться и пореветь вволю… как тогда, когда…

Воспоминание было несвоевременным, и по щеке поползла-таки слеза, которую Таннис смахнула рукавом. Надо успокоиться.

Досчитать до ста. И вспомнить, как Войтех с насмешкой приговаривал:

– Жизнь – такое дело… как бы плохо ни было, помни, что может стать еще хуже.

Или могло.

Бомба, собранная Патриком, не взорвалась в руках. И там, на складах, Таннис не взяли. Она не погибла и в сегодняшнем взрыве. От Томаса ушла, и папаша Шутгар вспомнил ее, предупредил.

Она жива и при деньгах.

А остальное… как-нибудь.

Но, присев у колодца, Таннис смахнула вторую слезу. И все– таки разревелась.

Родителей жаль. Пусть они порой бесили, особенно мамаша с ее вечным недовольством и воплями. А отец – бездействием, какой-то снулой покорностью судьбе, но… это ее, Таннис, родители. Они были всегда, и порой казалось, что Таннис в жизни не вырвется из-под их опеки.

Вырвалась.

Вырвали.

Слезы лились, и Таннис, уже не пытаясь себя сдержать, всхлипывала… здесь можно. Не подсмотрят. Не услышат. Не сочтут слабой.

Да и некому.

Почему так? Почему все, кто был дорог, уходят? Сначала Войтех и остальные. К ним Таннис не испытывала особой привязанности, но ведь свои же, почти семья… а теперь вот и семья. Она плакала долго, как ей показалось – целую вечность, до тех пор пока слезы не закончились сами собой. Глаза болели, словно в них песка насыпали, а нос распух и размок. И Таннис, сидя на краю колодца, икала, терла этот несчастный нос, хватала воздух ртом и выговаривала себе за глупость и слабость.