Клятва разведчика - Олег Верещагин

Юлька учила нас метать ножи. Учила уже довольно давно, мы устали и в сущности учиться-то продолжал только я… да и то потому, что мне обалденно приятно было находиться рядом с Юлькой и прикасаться к ней… а когда она прикасалась ко мне — было ещё круче. Сашка вообще отсутствовал. Летний денёк — во, солнышко припекало. Макс Самохин напевал — негромко, но приятно:

Барон фон дер Шик покушать русский шпик

Давно собирался и мечтал.

Любил он очень шик, стесняться не привык,

Заранее о подвигах кричал.

Орал по радио, что в Ленинграде он,

Как на параде он — и ест он шпик.

Что ест он и пьёт, а шпик подаёт

Под клюквою развесистой мужик…

Барон фон дер Шик забыл про русский штык —

А штык бить баронов не отвык.

И бравый фон дер Шик попал на русский штык —

Не русский, а немецкий вышел шпик.

Мундир без хлястика,

Пробита свастика —

А ну-ка — влазьте-ка

На русский штык!..

— Уфф, устала, — призналась Юлька, — всю руку отмотала… Борьк, а может, ты чего споёшь? — она повернулась к новеньким. — Он такие песни знает… — Юлька покрутила пальцами в воздухе. — Странные, но… в общем, короче, сами услышите.

— Ладно, — кивнул я, бросая финку последний раз и усаживаясь на бревно. —

Гитару мне… чего, нету? Жаль. Тогда так терпите…

Он был старше её на четырнадцать лет,

Она младше была на четырнадцать зим…

…Почему ей достался тот лишний билет

И зачем она взглядом вдруг встретилась с ним?

Почему он вернулся за папкой для нот,

Хоть всю жизнь без конца уходя — уходил?

Это знает, скорее всего только тот,

Кто рукою его водил…

Ты для меня — солнечный свет,

Я для тебя — самый-самый!

Мы проживём тысячу лет —

И на земле и под небесами…

Я пел, открыто глядя на Юльку и улыбаясь ей.

Он был старше её на пять тысяч ночей,

Она младше была на пять тысяч утрат…

Но не сможет понять никакой казначей,

Почему они вместе проснулись с утра?

Почему он вернулся за папкой для нот —

И остался, понять ничего не успев…

Но случайности нет — это выдумал тот,

Кто ему подсказал припев…

Ты для меня — солнечный свет,

Я для тебя — самый-самый!

Мы проживём тысячу лет —

И на земле и под небесами…

Он был старше её на четырнадцать лет…

Он был старше её на пять тысяч ночей…

Он был старше на семь миллионов минут…[31]

Странно и интересно было видеть, как они слушают мои песни. Я ничего не имел против песен этого времени — и раньше не имел, а тут они мне стали даже и нравиться. Но, видимо, чего-то всё-таки не хватало в бодрых песнях тридцатых, раз ребята и девчонки (да и взрослые бойцы, иной раз, и сам непоколебимый Илмари Ахтович — правда, он всегда вздыхал и говорил в конце: «Ты символист, Борис, а не советский пионер!» — но потом заказывал, когда мы сидели в землянке, чаще всего «Пацанов» Шевчука) слушали полупонятные строчки о группе крови на рукаве, о мёртвом городе, который хоронит свои голоса, об эхе в горах, поющем голосами друзей-мальчишек, о том, что я тебя никогда не забуду и никогда не увижу… Звали по вечерам то к тому, то к другому костру под плотные навесы, просили немного стеснённо: «Спой-ка какую из своих, а, Бориска?..» Тётя Фрося, например, полюбила слушать… «Крылья» «Наутилуса», хотите верьте, хотите нет. И почему-то всегда всхлипывала под неё. Уж не знаю, какие там у неё были ассоциации…

А я и пел-то всё это только для Юльки. Даже если её не было рядом. Правда иногда думал: ну не все же погибнут. И лет через пятьдесят какой-нибудь дедок будет уверять, случайно услышав магнитофон своего внука, что это пел в отряде такой парнишка — Борька Шалыгин по прозвищу Шалыга; небось сам и сочинял, а теперь эти молодые-наглючие его обобрали…

Смешно. «Не тот ли вы Володька Высоцкий, с которым мы выходили из-под окружения под Оршей?..»

— Юль, — сказал я негромко, — пошли погуляем?..

…Мы шагали босиком по галечному дну ручья, держа обувку в руках.

— И такой аппарат — на нем считать можно, в игры играть — ну, в шахматы, например, и кино смотреть, какое сам закажешь, и книжки писать и читать. Компьютер называется. Он почти думать может.

— Как человек?

— Ну, не как человек, конечно… Это фантастика, как в «Луне», которую я тебе рассказывал… А на кухне — всё с машинами, с электрическими. От мясорубки до печки…

— Ну, это сколько же тока нужно?

— А это вообще не проблема… Тот идёт по проводам от здоровенных электростанций. Они на нефти работают.

— Так здорово всё рассказываешь — как по правде, — Юлька улыбнулась задумчиво, покачала ботинками. — Неужели так будет?

— Фашистов разобьём — и будет, — сказал я. — Обязательно.

Мы дальше пошли молча. Мне расхотелось говорить, потому что вспоминалось и другое — вся грязь, которая, как мне временами казалось, переполнила моё время. До такой степени, что до вступления в дружину мне иногда просто хотелось умереть — это было не так страшно, как жить. А Юлька просто шла, подфутболивала воду и чему-то улыбалась задумчиво. И мне совершенно не верилось, что идёт война — страшная, тяжёлая, что каждую секунду гибнут люди… Потому что мне-то было… хорошо. И всё тут, хоть режьте.