Детская книга - Борис Акунин

Ластик поскорей кинулся назад, к гробу. Унибук спрятал подлавку. Алмаз на всякий случай сунул в рот. Даже если будут обшаривать, туда-тоне полезут.

Вытянулся, сложил руки на груди, придал лицу скорбность – вобщем, обратился покойником.

Вошли. Один грузно, тяжело; второй мягко, будтопританцовывая.

– Чии сице ноги с-под лавки?-удивился боярин.

Это он мертвецов заметил, сообразил Ластик.

– Не бремени главушку, княже, – проворковал Ондрейка. – Тодва шпыня безродных, колии отрока добыли. Дал им, пьянцовским душам, лихазелья, абы не брехали. Сей же час приберу, велю в убогий дом свезть. Там их вяму звестяную кинут, и кончено. Допрежь того хотел твоей боярской милостиотрока явить.

– Ну яви, яви.

Подошли совсем близко. Замолчали. Слыша их дыхание прямо надсобой, Ластик сам дышать вовсе перестал.

– Что, не личит на царевича? – с тревогой спросил слуга.

Василий Иванович с сомнением молвил:

– Не спамятую. Годов будет тому с полтреть-ятцеть, как яДмитрия зрел. И тож в домовине, бездыханна… Ино тот вроде помене бысть. Да сицене вельми важно. Кто царевича знал, тех ныне нету. Няньку и мамок всех тады ещепорешили. Матерь его, Марья, далече – на Выксе монашствует, по-за Череповцом.Токмо, помню, у царевича по телу знаки были: одесную от носа брадавка, нашуйном плечике красна родинка.

Так-так, соображал Ластик, вынужденный обходиться безперевода: Василий Иванович когда-то видел этого самого Дмитрия, причем тоже вгробу, но это было давно, и князь толком не помнит, как царевич выглядит. Ародинка на не поймешь каком плечике и «брадавка», это, наверное, особыеприметы.

– То мне ведомо, боярин, – сказал Ондрейка. – Вборзе исделаю– и родинку, и брадавку. Отой-диткось на мало время. И свечечку забери, я твоеймилости после посвечу – узришь, яко отрок будет глядеть во гробе, пред народом.

Ловкие руки вмиг стянули с Ластика цирковой камзольчик(хорошо, унибука под ним не было).

– Что свеж-от, что свеж! – приговаривал душегуб, будто товаррасхваливал. – И члены не закоченели, то-то гибки, то-то крупитчаты! Хладентокмо.

Будешь хладен, когда у вас тут нетоплено. Только бы кожа непошла мурашками. Тогда всё, конец.

Щекотнуло по левому плечу, потом по правой щеке, сбоку относа. Это слуга свои особые приметы наклеивает, догадался Ластик.

Ондрейка ворочал его грубо, будто неодушевленный предмет.Кое-как натянул какую-то одежду, уложил обратно, опять сложил руки на груди,помял лицо, очевидно разглаживая складки. Хорошо, что темно, иначе Ластикобязательно был бы разоблачен.

– Поди-тко, Василь Иванович, позри, – позвал Ондрейка. – Вотя подсвешней озарю.

Пол заскрипел под неторопливыми шагами боярина.

Лицу стало тепло от близкого пламени свечей.

Князь молчал, сопя и причмокивая. «…Тридцать восемь,тридцать девять…», – считал про себя Ластик, задержав дыхание.

Когда почувствовал, что уже не может и сейчас сделает вдох,Василий Иванович наконец насмотрелся на покойника и сел на соседнюю скамью.

– Впрямь, яко живой, – сказал он довольным голосом. – Икафтан червлен, аки на царевиче бысть. Личит на Дмитрия, ей-же-ей личит. Ловокты, Ондрейка Шарафудин. Не вотще тя кормлю. Не успел Ластик тихоньковдохнуть-выдохнуть (и по физической необходимости, и от облегчения), как вдругслышит: