Щитом и мечом - Дмитрий Дашко

Осторожно, чтобы не переполошить спящую монастырскую братию, я прошагал по коридору. Темно – глаз выколи, так что фонарь, отобранный у сторожа, пригодился. Только благодаря его рассеянному свету я не наставил себе шишек.

Тут можно было смело снимать фильмы ужасов из тех, в которых герои долго бродят по мрачным закоулкам, а где-то за поворотом в ожидании притаилась когтистая тварь или маньяк с топором. И сама атмосфера… Бр-р, мороз по коже! Запал сразу улетучился. Вспомнилось детство голоштанное. Как читал перед сном книжку, а когда приходила пора спать – вставал, шёл к выключателю на стене, а потом стремглав нёсся во тьме к кровати, чтобы оказаться под спасительным одеялом. И ведь знал же прекрасно, что никого в комнате, кроме меня, нет, никаких монстров и чудовищ, а всё равно было страшно до дури!

Сейчас, спустя столько лет, прежние ощущения вернулись. Вереница лихорадочных мыслей пронеслась в голове. Нужно ли мне это? Зачем я сюда сунулся? Не повернуть ли обратно?

Стоп! Даже в детстве я прогонял страхи усилием воли, неужели сейчас спасую перед какой-то темнотой?! Есть вещи куда страшнее и опасней. Я – взрослый мужик, навидавшийся всякого. Меня подозревают в убийстве, я следак, у меня времени в обрез – нужно действовать, не слюни распускать!

Всё, хватит рефлексировать! Я поднял фонарь на уровень пояса, осветил путь и пошагал с прежней бравадой.

Вот и двери, ведущие в келью отца Азария. Я занёс руку, чтобы постучать, но сразу передумал. В келье происходила странная возня, сопровождавшаяся пыхтением, похрюкиванием и визгом. Если прислушаться, в этой какофонии можно было разобрать сладострастные постанывания, причём издавали их особи мужского пола.

– Твою ж мать! – вздохнул я.

Моральный облик служителей церкви меня никоим боком не касался – кто я такой, чтобы лезть в чужой монастырь (причём буквально) со своим уставом? Нравятся людям однополые отношения, при этом они никому не мешают и вреда не наносят – и ладно. Тем паче вдруг это любовь?

Однако меня всё равно мутило. При столкновении с реальностью выяснилось, что толерантность и я пошли по разным дорогам. Снова возникло желание развернуться и уйти. Хотя… стоп! Это ж какие козыри идут мне в руки! Стоит только застукать подельников на месте преступления и знай вей из них верёвки.

Я толкнул дверь плечом. В кельях не имелось запоров, так что дверь распахнулась, я шагнул через порог и оказался свидетелем сцены, которую кто-то мог бы назвать препикантной: два потных мужика скачут в порыве страсти. Но от эдакой пикантности меня чуть наизнанку не вывернуло.

– Батюшка Азарий! – желчно воскликнул я. – Срам-то какой! Содом и Гоморра! Вот уж не ожидал, что вы подвержены сему недугу! И да, подрясник опустите, меня ваш тыл не соблазняет.

Красный от стыда келарь отпрянул от молодого послушника с тонким голоском и повадками, кои ещё в первый раз показались мне подозрительными, судорожным рывком одёрнул подрясник и повернулся ко мне. Лицо его было красным от стыда и пота. На щеках заходили желваки.

Мне стало его жалко, но было не до жалости.

– Как там по наставлениям императора Петра Алексеевича? «Артикул сто шестьдесят пять. Ежели смешается человек со скотом и безумною тварию, и учинит скверность, оного жестоко на теле наказать. Артикул сто шестьдесят шесть. Ежели кто отрока осквернит, или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны. Ежели же насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру ссылкою наказать»^[11]. У вас как – насильственно или по любви?

Любовники молчали.

– Буду надеяться, что по любви. Образа, вижу, прикрыли. Похвально, похвально. Нечего святым на ваши извращения смотреть, – одобрительно кивнул я, разглядывая завешенные иконы в «красном» углу. – Уж простите, что прервал вас на самом антиресном месте. Дела… – Я нарочно перегибал палку, дожидаясь нужного эффекта.

Клиент, что называется, дошёл до кондиции!

– Ты!!! Пёс шелудивый! Изничтожу! – пароходной трубой заревел Азарий.

Он ринулся на меня, размахивая кулаками.

Я был готов и встретил монаха прямым в челюсть. Тот рухнул, затем попытался встать, но запутался в долгополой рубахе.

– Не надо вставать, отче! Отдышитесь минутку-другую и хорошенько подумайте, чем вам грозит мужеложство (грех великий – я ничего не напутал, да?) и нападение на следователя. Даже не знаю, что хуже. – Я перевёл взор на другого участника мизансцены. – Вы, молодой человек, тоже лишних движений не делайте. Я сегодня нервный, могу и шпагой проткнуть, – для убедительности я потряс клинком.