Весы Лингамены - Роман Орлов

Впрочем, это лирика, которую я на тот момент полностью отбросил в сторону. Человек, громыхающий повсюду революционными идеями, но сам при этом остающийся кабинетным учёным, не способным изменить даже свою собственную жизнь — обречён. Так, не имея, быть может, солидной теоретической базы, я пошёл напролом. И когда я узнал о вашем институте и эксперименте под Колпаком, я снова увидел свой неизменный дом в поле под восходящим солнцем. И полыхнуло — вот оно!

— Какой дом? — послышалось сразу несколько голосов.

— Дело в том, — отвечал Ящер, — что когда-то ещё до смерти учителя в важные и ответственные моменты у меня стал возникать перед глазами образ бревенчатого дома, стоящего в чистом поле. Не знаю, откуда это взялось. Но я его не выдумывал, не представлял — он просто появился. Я всегда отмечаю на нём резные ставни и околицу вокруг. И я знаю, что всё это не «машинное», а сделано с любовью руками мастеров, возродивших забытое искусство. И когда я отвлекался от выбранного пути, видение дома обязательно посещало меня и влекло обратно как свет, как символ девственной чистоты, к которой надо стремиться.

После этих слов Ящер с минуту молчал, и все ждали завершения рассказа.

— И когда я увидел дом там, под Колпаком, — наконец заговорил он, показывая на экран, — то понял, что не ошибся, что именно туда настойчиво вела меня Сила все эти годы.

Здесь стало ясно, что рассказ Ящера окончен, и на сей раз никто не стал ничего комментировать. Дарима поднялась, поблагодарила всех за участие и отключила экраны.

— Ну что же, — сказала она, — после многотрудных часов работы пора бы и честь знать. То есть, я хотела сказать — разъесть дружественный обед… Ящер, скажи нам на милость, ты «машинную» пищу-то ещё вкушаешь? А то без этого тут, чего доброго, с голоду ещё уморишься, мы, знаешь ли, свою петрушку в ИКИППСе пока не выращиваем!

Тут послышались смешки и одобрительные возгласы. Ящер понял, что над ним шутят по-доброму и решил принять предложение.

— Ребятки, кто помоложе! — послышался как бы между делом голос Лингамены, — не забудьте сходить в Запретную Комнату и нажать там эту страшную Кнопку. Завтра бы уже хорошо — если никто не против, конечно, — наведаться под Колпак. А сейчас пора мыть руки перед едой!

Кнопку тут же вызвался нажать я и тихо ретировался. О, нет, я не забыл её манящие очертания — она по-прежнему привлекала меня. Но как быстро, однако, всё изменилось. Если бы я нажал её в тот раз, то уподобился бы Ящеру и сорвал Эксперимент, а теперь мы нажимаем её попросту потому что другого уже не дано.

И вот она — Запретная Комната. Я снова на пороге под мерцающим фиолетовым сигналом, издали смотрю на Кнопку. Но на этот раз я почти спокоен — слишком уж много различных событий навалилось на нас за последнее время — а люди, говорят, даже к войне привыкали. И всё же, должен признаться, сердце моё всё равно постукивало сильнее обычного. Я направился к прозрачной дверце и быстро открыл её. Предо мной предстала прекрасная нагота нашей Красной Красавицы. Один импульс, и ладонь неспешно обтекла её выпуклые прелести. Никакой дрожи. Бум. Легендарная чаровница утопла в синем бархате приборной панели. Тройное протяжное «пи-пи-пи» огласило комнату. Знакомая нота. Наверно, «ля». Ну вот, теперь осталось сообщить поселенцам о завтрашнем визите, но на это уж нет моральных сил. Пусть «Эклида» скажет за меня всё необходимое. Эклида — наш электронный диктор. У неё лучше получится. Она-то со стыда не сгорит.

— Эклида, будь добра, — попросил я помощницу, — сообщи внутренним, что наша делегация пожалует к ним завтра после девяти утра. А поле будет отключено ровно в 10.

Я вышел даже не став слушать, как наша бессменная подруга выполняет моё поручение. Всё, теперь поселенцы в курсе происходящего.

Немого побыв на «официальном» ужине, мы с Даримой поспешили домой, чтобы успеть отдохнуть перед трудным днём. Дари почти сразу ушла спать, а я решил чуть-чуть побыть в одиночестве, чтобы спокойно переварить сегодняшние впечатления. Но ощущения, как и почти во все последние дни работы в институте, навалились все разом, и я совершенно потерял надежду разложить их по полочкам. Я бесцельно бродил из угла в угол, присаживался, снова вскакивал, бормотал обрывки фраз, сказанных Ящером. Затем я затих, вспоминая детали его жизни и странную, недосказанную историю про мыслителя Яридомона. Наконец, мне удалось отвлечься от этого нескончаемого дня, и я попытался представить себе завтрашний визит под Колпак. В голове лихо заворочались где-то подсмотренные сцены: торжественная встреча теплохода на берегу; люди машут прибывающему на вокзал дымящему поезду; а вот прилюдная посадка первого межзвёздного корабля, летавшего к Сириусу. Множество лиц, громкие возгласы, радость, смех, объятия…. Бред какой-то! Шаблонное мышление. Нам-то что говорить завтра? Как объяснить Наланде случившееся?

Проблуждав так ещё с час, я начал чувствовать себя как дрожащий на ветру лист. Но сна так не и было ни в одном глазу, в голове продолжали гудеть мысли и кишели образы. Сам не зная зачем, я взял с полки «Жизнеописания учителей Дхармы». Долго ли, коротко ли, но я увлёкся чтением и забыл даже про Ящера. Я читал, как учителя, превозмогая власть пространства и времени, выскальзывали из их цепких объятий и ходили по воде, летали по воздуху, оставляли отпечатки своих ступней в камне и всяким прочим образом проявляли совершеннейшее пренебрежение к «непреложным» законам физического мира. Было чёткое ощущение, что жили они где-то в ином измерении, где всё полно чистотой ума и сияет всепроникающей радостью. Но стоит только закрыть книгу, как вновь оказываешься в этой реальности, один на один с проваленным Экспериментом и горькими мыслями о том, что же завтра говорить поселенцам.

Я открыл «Жизнеописания» в том месте, где рассказывалось, как воды Белого озера расступились перед Хамбо Ламой Итигэловым, и он проскакал по дну на лошади, спеша в дацан, чтобы прекратить творящиеся там безобразия.

— Но этого не может быть! — обречённо прошептал я.

Тут сзади на мои плечи легли мягкие ладони Даримы, и родной голос мягко сказал:

— Ты всё очень буквально воспринимаешь. Конечно, этого нет в мире физики и машин желаний. Этого здесь и не может быть. Но пойми: на самом деле не существует никаких законов, они выдуманы, чтобы придать очертания человеческим заблуждениям и нарисовать хоть какой-то берег в безбрежном океане иллюзий, в котором все мы плаваем. Мастера, о которых ты читал, достигли определённого уровня реализации и жили в совершенно другой реальности. Но не в Туманности Андромеды или Кита, а здесь, — и Дарима постучала пальцем по моей голове. — Ответ здесь!

Задрав голову, я беспомощно смотрел на мою спасительницу. Веки мои слипались.

— Пойдём уже спать, — тихо позвала она. — Завтра трудный день.

Светало. Сотрудники ИКИППСа, едва спавшие в эту ночь, уже снова собрались в рабочем зале. Вид у них был такой, будто они и не ложились вовсе. Вот входит Штольм с красными, выпученными глазами, вращая ими подобно рыбе на песке. Вот Гелугвий, хмурый и не причёсанный, держит подмышкой какой-то свежеиспечённый конспект. Дарима, обычно свежая и приветливая, сейчас рассеянно смотрит в окошко. Про меня же лучше и вовсе не упоминать. Выглядели хорошо лишь Лингамена, только вчера влившаяся в работу после длительного перерыва, да быстро набирающий форму Текано, отличающийся теперь постоянной жаждой деятельности.