Не плачь по мне, Аргентина - Виктор Бурцев

– Прямо сам и расшифровывал? – не удержался и съязвил Генрих.

– Не сам, но сумел организовать работу, а это, согласитесь, многого стоит.

– Безусловно…

– Буквально первые результаты оказались… ну… открытием! Я не побоюсь этого слова. Если бы не война…

– Так я и не понял, что же вы нашли?

– Пирамиду, конечно! Неразграбленную древнюю пирамиду. Более того, пирамиду-хранилище! Именно тут были сложены плиты с предсказаниями.

– А! – Генрих вспомнил. – Вы мне говорили…

– Именно. Сейчас все сами увидите.

Тропа резко завернула, и…

И они вышли на огромную поляну, над которой возвышалась титаническая каменная глыба. Она ушла в землю так плотно, что казалось, это гора прорастает из джунглей исполинским клыком.

– Почему ее незаметно с воздуха? – поразился Генрих.

– Сейчас – заметно. Но это джунгли… Тут все меняется ежедневно. Поднимемся…

Через десять минут они, взмокшие и задыхающиеся, оказались внутри огромной пирамиды. Вокруг сновали люди.

– Кто это? – спросил Генрих.

– Ученые, – отозвался Зеботтендорф. – А мы для них – финансисты. Так будет спокойней и им, и нам. Им хорошо, потому что они считают, что трудятся для науки, а нам удобно. Нет нужды разрабатывать проект самим, все сделают эти энтузиасты.

Они находились на верхнем этаже колоссального сооружения, в своеобразном пентхаусе, обнесенном колоннами.

– Сейчас мы спустимся внутрь. Тут множество залов, но есть один, на который вам точно стоит взглянуть. Вот там, – Зеботтендорф махнул рукой куда-то в угол, – мы нашли лестницу, скрытую лестницу внутрь.

По узкому, вырубленному в камне проходу с высоченными ступенями спускаться можно было только гуськом, крепко держась за натянутые с двух сторон веревки. Над головой болтались тусклые электрические лампы. Надсадно пыхтел снаружи генератор.

– Отличная слышимость, – прошептал Генрих, стараясь разглядеть, куда же ступает его нога.

– Очередная здешняя загадка, – отозвался откуда-то снизу Зеботтендорф. – Причем мы ее до сих пор не разгадали. Есть множество гипотез вроде специальных усиливающих лакун в стенах, но пока мы их не обнаружили. Я могу даже представить, для чего это было нужно всезнающим жрецам майя.

Они спускались ниже, проходили какие-то комнаты, залитые ярким светом, где с ними здоровались люди в белых халатах. Потом снова коридоры, снова лестницы. Снова залы. Из бесконечных комнат запомнился зал с живым водопадом внутри. Ручей изливался из скалы и уходил куда-то вниз.

– Нам еще ниже, еще… – звал Зеботтендорф.

Это не было дном. По словам доктора, до самых нижних и неисследованных ярусов они еще не добрались. Это был огромный зал, со стен которого на них смотрели рыла, страшные хари, ощетинившиеся клыками и злобой. Тут пахло кровью. До сих пор пахло кровью.

Посреди зала стоял алтарь. То, что это именно алтарь, а не стол или просто камень, было ясно сразу. По выдолбленной фигуре человека, разложенной на поверхности. От рук и ног этой фигуры вели вниз, к подножию, маленькие канальцы.

– Сюда ставили чаши. – Зеботтендорф указал на специальные ниши. – Чтобы собирать кровь.

– Чаши, конечно, не сохранились…

Доктор удивленно посмотрел на Генриха.

– Странно, что вы задали этот вопрос. Чаши как раз сохранились. Они в надежном месте. А вот тут, – он обвел плиты, окружающие алтарь, – как раз и есть самое интересное!

Он неловко встал около алтаря, Генрих успел заметить выдавленные в камне следы ступней, и принялся нараспев читать странные строки, указывая при этом на камни:

Кровью многих наполнены,

Одной жизнью не утолятся.

Если не хочешь быть погребенным

Под тяжестью власти,

Корми их. Не бойся, что перельется

Кровь через край.

Глотка бездонная у тех,

Кто пьет из чаши.

Зал, алтарь – все поплыло перед глазами Генриха. Стало трудно дышать. Сердце ахнуло куда-то вниз, в глубину. Ноги сделались ватными. Ему казалось, что по залу плывет белесый мертвый туман, стелется плотным ковром. И откуда-то снизу поднимается что-то страшное. Гигантское. Невероятное. Кишащее жизнью, как муравейник, как огромный клубок змей! Уже разлился по залу шелестящий звук трущихся друг о друга чешуек. Уже то тут, то там мелькают из тумана склизкие, мерзкие тела! И жуткие хари глядят с барельефов живыми глазами!!!

А Зеботтендорф все читал! Читал!

Капает кровь,

В чашу струится.

Жизни поток мечется,

Тает.

Волю убьет,

К власти стремится,

Счастлив лишь тот,

Кто обладает.

Ткань жизни порви,

Нить перерезав,

Лей водопадом красные

Струи.

Радугой алой мир ты

Накроешь.

Все под тобой будут

Навечно[3].

«Неужели только я… вижу все это?» – испугался Генрих.

Он закрыл глаза. Зажмурился изо всех сил! Заткнул ладонями уши! Чтобы не слышать, не видеть близкой этой смерти, более страшной даже, чем сама смерть. Но шипение, шуршание и жуткие слова прорывались через ладони!

Когда Рудольф замолчал, вместе с эхом его слов рассеялся и морок.

Генрих на негнущихся ногах подошел к алтарю. Провел ладонью по очертаниям человеческого тела. Прошелся кругом.

Подойдя к месту, где только что стоял Зеботтендорф, он почувствовал неясную тревогу.

Генрих доверял своему чутью. Прислушался. Внимательно огляделся.

И только сейчас вдруг сообразил, почему Рудольф так неловко стоял около алтаря.

Следы жреца, выдавленные в камне, были… не человеческими! Они скорее напоминали след динозавра. Вытянутые и трехпалые, с явными следами когтей. Длинных когтей.

– Вы заметили, Генрих?.. – чуть ехидно спросил Зеботтендорф.

В ответе не было нужды.