Клятва разведчика - Олег Верещагин

— Добрый вечер, — сказал Женька. Мы с Сашкой промолчали — от удивления, а не из грубости. Лейтенант, вошедший следом за нами, засмеялся:

— Ну вот, отделение в сборе… Юль, Ромка, это ваши новые сослуживцы.

— Очень приятно, — сказала Юлька и, глядя на меня, фыркнула. А Ромка пожал плечами и изобразил на губной гармошке «Свадебный марш» Мендельсона. Уж что он имел в виду — чёрт его знает, но мне внезапно захотелось ещё больше дать ему по шее…

…В эту ночь я долго не спал. Нога опять чесалась, но не в этом дело. Под потолком занудно зудели комары, но не снижались — отпугивала развешанная над нарами полынь. От её запаха немного плыла голова.

Человек, который спал на моём нынешнем месте, три недели назад подорвался на мине на окраине Бряндино. Вот и выяснилось, где мы — там, откуда десять дней назад мы с ребятами выехали на автобусе. Покрутился и вернулся на прежнее место… Теперь подрываться — наш черёд. Мы — разведка. Вот мы все, трое четырнадцатилетних парней, того же возраста девчонка, двенадцатилетний сопляк с сомнительным чувством юмора и похожий на озверевшего Чебурашку летёха-окруженец, по которому НКВД плачет за то, что к своим не прорвался. Разбегайся, вермахт, стреляйся, Гитлер — мы на тропе войны!

«Чебурашка» (если бы тут знали этого персонажа, вот как пить дать я бы приклеил Витьку такое прозвище!) между тем не спал. Сашка не спал тоже — они на пару сидели за столом около коптилки из артиллерийского снаряда и что-то химичили над картой, от чего по потолку скакали насмешливые тени. Женька храпел — раньше за ним такое не водилось, кажется. Кричать во сне — кричал, но не храпел.

Есть на свете люди, которые рождены, чтобы быть военными. Они вовсе не всегда безлобые амбалы с бычьей шеей и метровыми плечами. Вот Сашка, например, такой… Вон, что-то доказывает… Мне внезапно стало жутко интересно — что же они там обсуждают-то? Я же всё равно не сплю…

Я слез с нар и подошёл к столу. Мне на миг показалось… да, показалось, что я тут уже сто лет и всё вокруг не просто знакомое теперь — а вообще привычное. Словно я по-другому и не жил. От этого чувства почему-то захотелось плакать, и я, кашлянув, сел на лавку.

— Держи, — Витька пододвинул мне бумажку, на которой был насыпан сахар. Так, на одну ложку. Они по очереди тыкали в сахар пальцами и облизывали. Я пожал плечами, ткнул тоже и облизал. Почмокал и спросил:

— Чего не спите?

— Решаем мировые проблемы, — буркнул летёха. — Ты рацию починил, а мог бы и не чинить.

— Какого х…ра? — оскорбился я.

— Спокойней было бы, — обстоятельно разъяснил Витька. — Тебя как в школе звали?

— Шалыга, — не подумав, ответил я.

— Так вот, Шалыга, — тут же пустил моё прозвище в обиход командир, — ты, может, заметил, что мы тут как бы и не партизаним. Нечем. Патрон нету, с гулькин деткодел патрон. А самое главное — взрывчатка. Мы её помаленьку из подобранных боеприпасов плавили, был у нас минёр. Но сейчас это добро подвыбрали, да и минёр наш что-то там не так повернул — хоронили сапог и скальп, как после индейцев. Читал про индейцев?

— Читал, — слегка ошалел я от такой эпитафии. Хотя — если по каждому плакать… — Ну и чего?

— Кумекаем, где взрывчатку брать, — встрял Сашка и ткнул в сахар. — Я до войны монпасье любил. Карамельки такие. В жестянках. Ел, Борь?

— Ел, — кивнул я, глядя на карту. Она была знакомая — практически по такой же и мы «кумекали» в гостиничном номере, только лесов было намного больше, дорог — в сто раз меньше и вообще… — А это чего? — я пододвинул к себе выглядывавший из-под карты клочок бумаги с карандашными строчками:

В паселки чел. 20 палицаив и стокаже немцев из тыла загатавитилей и все пют самагон миняют на всяку ху…ту и пют. Эти ниапасныи. А на станцие седят дарожники и все саружием и тверёзыи всегда. Многа наши мужики гаварят што сто ато и болши. И паизда вседа бывають много и разнаи. Но сичас ссаладатами нету а тока с машинами и с пушками под бризентом видать пушки. И падолга не стаять а идуть на фронт. Пранисти ни чиго нильзя патамушта всех обрыскивають чисто афчарки. Ищо стаить такая как бранипоизд в прошлу войну. Када стаить а када ежжаит куда точна неузанл. Но без паравоза и с танкавой башней. А на пакгауси где сам знаити хто работаит копят уж в третой рас парней да девок старшей пятнацати и в Германию кидають. Наши плачуть и вы б памагли чем ради Христа Бога а то загинуть детишки в чужой зимле.

Астаюс преданый Сов. Власти.

А ищо вот забыл авы пра ета прасили. За водаливной ст. в сараях свизли фрици тол в точ в точ как до войны крали са стройки штоп рыбу глушить. Я сам тада крал и помню харашо. Многа свизли. Тону не то все две. С таго полза можеть стаца. За бисграматност прастити. Прошлыи расы сын середний писал да его побрали в пакгаус.

— Матерь божья, что это?! — потрясённо спросил я. Летёха засмеялся:

— А-а, тоже перепугался?.. Это, брат, агентурное донесение, Ромка вчера принёс с Борков, как раз где тебя на эшелон сажали… — я потёр руку с номером. — Связь с Ленинградом была вечером, — продолжал Витька. — Требуют активных действий и подготовки аэродрома совместно с соседними отрядами.

— Так это ж хорошо, — я снова макнул палец в сахар. Сашка фыркнул и перебил командира:

— Хорошо, кто спорит. Только с чем эти активные действия вести-то?

— Товарищ в корень смотрит, — заметил лейтенант и достал из планшетки подробный план станции Борки. — Вот мы и сидим думаем. И взрывчатка есть, да и боеприпасами разжились бы. Только рискованно. Да и вывезти не на чем. Двадцать полицаев и двадцать заготовителей в посёлке — это так, мелочи. Поставить на дороге пулемёт и постреливать, они и не сунутся, там по сторонам открытое поле… Можно момент выбрать, когда эшелонов с солдатами не будет. Но на самой станции железнодорожники…

— У них старший — Фунше, — вспомнил я. — А отправкой рабсилы заведует такой толстый, обербаулейтер, как зовут — не знаю… Вот тут у них контора, — я нашёл на плане станционного здания обозначенную дверь

— Ага, этого мы и не знали, — Витька поспешно начал писать на загнутом уголке плана. — Фунше?

— Фунше, — кивнул я, изучая план. — А что за бронепоезд без паровоза?

— Бронелетучка, — скривился лейтенант. — Поганая вещь… В башне два пулемёта минимум, а у нас гранат нету почти…

Брезентовый полог, закрывавший вход, откинулся, мы обернулись. Внутрь проник Илмари Ахтович. За ним грозно двигалась тётя Фрося.

— … и я тебе говорю, Ахтыч, что людей мне скоро кормить навосе будет нечем. Я сейчас сидела-считала — слёзы горькие. Крупы осталось — кот наплакал, да и та вся овёс, мужики скоро иржать начнут…

— А вы чего не спите? — начальник штаба уставился на нас.

— Вместе думаем, — сообщил Витька.

— И много надумали?

— …заместо ваты мох щиплем, бинты перестираные; хорошо — раненых нету, а как будут? Завтра-послезавтра мне в голову котелком запустят и скажут: «Уморить нас надумала, старая?!» Мне их к тебе посылать, али как?..