Джон - Вероника Мелан

Для многих да.

– Она… уже умерла?

– Да. Не так давно. Несколько лет назад.

Грустно. Тоскливо. Отчего-то возникло абстрактное ощущение, что я чего-то не успела – чего-то важного.

– Как ее звали? Где она жила? Как называются ее книги? Я найду их все.

В кабинете повисла тишина. С экрана на меня смотрели серо-голубые глаза – тот же тяжелый взгляд, что и минуту назад. Еще тяжелее.

– Скажи, Ди, ты осознаешь, что не можешь помочь другим? Практически ничем и никогда? Что это – решение каждого – делать или нет? Менять свою жизнь или нет? Болеть или выздороветь?

– Осознаю.

Осознавала ли я? Как ни странно, да.

– Хорошо, – он все еще медлил, будто что-то решал внутри. – Скажу, если просишь.

Дрейк вздохнул и вновь посмотрел куда-то за пределы экрана – ему была видна недостающая часть помещения, мне – нет.

Тишина. Тишина, слишком долгая тишина – я хочу слышать слова. И они, наконец, зазвучали.

– Она жила в Эстонии. И умерла в две тысячи втором году вашего летоисчисления…

Да, действительно недавно.

Имя. Мне настолько хотелось услышать имя, что ручка в моих пальцах окончательно прогнулась и треснула – я не обратила на это внимания.

– Ее звали…

Говори. Говори. Говори.

– …Лууле Виилма.

* * *

Обложка в желто-зеленых тонах – старая, пошарканная, треснувшая вдоль надписи «Прощаю себе» – размытый лес вдалеке, одуванчик на переднем плане, а сверху текст «Душевный свет». Выпущена Екатеринбургским издательством в две тысячи первом году.

Я вновь держала его в руках – давно знакомый предмет, – а перед глазами паровозными вагонами бежали воспоминания: сидящая в кресле мама, а на ее коленях зеленая книжка в мягком переплете – первая страница наполовину оборвана – результат неудачного ношения в сумочке, – когда-то сверху запихнули конверт, которым помяли, а после оборвали лист, – на корешке имя автора – Лууле Виилмы.

Та самая книга. Первая из серии.

Тогда, в далеких двухтысячных, у мамы резко обострилась язва желудка – пришлось срочно искать деньги на врачей, лекарства, травяные настои и таблетки. В те дни в нашем доме закончилась вкусная еда – мама не могла ни готовить, ни толком есть, – а вечерами, возвращаясь с работы и морщась от тошноты и боли, она с головой тонула в этой книжонке, словно в спасительной Библии – все читала ее, читала, читала…

А через неделю почти поправилась.

Мы с бабушкой восхваляли оперативность врачей, радовались, что вовремя смогли помочь с медикаментами, благодарили Бога, что все обошлось.

В две тысяче третьем явилась вторая беда – результат УЗИ выявил наличие камней в желчном, и мама читала снова. Запоем.

Выздоровела.

Когда? Как? Детали ускользали.

А потом, помнится, болела я сама, и тогда дрожащая мамина рука протягивала «Душевный свет» мне.

– Почитай, дочка.

– Не до того, мам.

Я злилась. У меня температура, у меня опухло горло, нос и мозги, и она пытается всучить мне очередную «эзотерическую ерунду», способную, по ее мнению, избавить меня, как по волшебству, от всех хворей? Какой, к черту, «Душевный свет»? Тогда бесило одно только название – некая дура-шарлатанка зарабатывала на чужих страданиях – обещала исцеление посредством силы сознания.

Я невесело хмыкнула и погладила старенькую обложку.

Тогда я не знала…

Я много чего не знала: например того, что Лууле, возможно, никогда не была дурой, и что она вовсе не стремилась нажиться на чужом горе, что она со своим «Душевным светом» спасла мне маму.

Я не знала.

А эти книги много лет стояли на нашей книжной полке в зале, никем, кроме мамы, нетронутые, никем нечитаные. Не все семь, только шесть – одной не хватало. Какой?

На корешках, выведенные ручкой, стояли цифры – один, два, три, четыре… Отсутствовала, судя по всему, пятая часть.

Ее еще предстояло найти.

* * *

Два магазина, расположенные неподалеку от центра города, шесть работающих в них сотрудников и стабильные продажи обеспечивали если не внушительный, способный вызвать чью-либо зависть доход, то доход вполне достаточный для того, чтобы их владелец, а, точнее, владелица могла проводить время, расхаживая по земле босыми пятками, с ведром сорняков в руке и грязной, перепачканной черными разводами майке.

Мама. И ее дача.

Здесь всегда пахло иначе – свободой, вольно цветущей под ногами травой, свежей стружкой, кострами, в которых дачники жгли мусор – ветки, листья, кусочки древесины.

Сюда осень еще не добралась: звенело над головой синее небо, наслаждалось безоблачным простором солнце, горделиво высились подросшие у забора кедры, еще пытались бодриться последними ягодами кусты малины. Ленились на грядках кабачки, торчали чем-то похожие на укроп хвостики сидящей в земле моркови, прогнулись под тяжестью плодов густо пахнущие теплицей помидорные кусты.

Одетая в старые, закатанные по колено штаны, заношенную майку и симпатичную кепку, мама полола грядку.

– Привет!

Она подняла голову, прищурилась и расплылась в счастливой улыбке.

– Дочка! А ты давно?… Давно здесь?

– Нет, только что прибыла.

Голубое ведро с сорняками отправилось сиротливо стоять в меже, а меня обняли.

– А бабушка где?

– Отдыхает после обеда, немножко устала. Спит, наверное. Ты зайдешь? Чаю попьешь? Я с листами смородины сделаю, как ты любишь.

– Не надо чаю – не хочу будить бабушку. Я ненадолго, мне бы кое-что спросить.

Взгляд мамы упал на мои руки, держащие шесть одинаковых книг с зелеными корешками. Секунда, две, три – момент узнавания, – и в глубине ее глаз что-то изменилось.

За время моего отсутствия дом-дача облагородил свой внешний вид: к входу добавилась узорчатая веранда, к ведущей на второй этаж лестнице перила, в оконных проемах белели новые пластиковые окна. Сбоку выросла пахнущая свежей древесиной стайка, перед ней, на расчищенном пятачке, лежали приготовленные для строительства беседки доски. Когда-нибудь на заднем дворе появится камин, к нему проляжет галечная дорожка, а в тенистых кустах притаятся садовые качели.

Позже, как говорила мама. Если хватит денег.

– А ты чего решила их взять? Я ведь много раз тебе советовала, а ты ни в какую.

– Я знаю.

Мы сидели на крыльце; книги лежали на моих коленях.

Как объяснить, что для каждого события в жизни должно наступить правильное время? Что если советовать что-то в момент, когда человек еще не дозрел, его руки не протянутся к ценным книгам, а уши не прислушаются ни к одному мудрому совету?