Пепел Анны - Эдуард Веркин

Рядом снова выбросило японца. Второй японец давно сдался, воткнул сёрф в песок и теперь валялся в тени. Кстати, да, солнце. Я оказался на суше и немедленно ощутил его на плечах, так что пришлось поторопиться под зонт.

Анна и мама вытянулись в раскладных креслах и пили воду. Я открыл свою бутылку. Минуту пили. Ветер действительно усилился. Мыслей никаких.

– Там подводная лодка! – вдруг объявила мама. – Вон там, смотрите!

Мама указала пальцем в море. Я посмотрел, прищурился, из-под ладони посмотрел, но ничего не увидел. Ровная вода. Птички.

– Да нет там ничего, – сказал я.

– У Кубы нет подводных лодок, – сказала Анна. – У нас корабли… катера.

– Но я же вижу! – настаивала мама. – Вон!

Японец посмотрел в сторону подводной лодки. Целую минуту мы все смотрели в море, но так ничего и не высмотрели.

– Значит, она уплыла, – сказала мама. – Это же лодка.

Японец сел и стал разглядывать ушибленный палец на ноге. Подул на него, плюнул, потер и направился в воду, японцы – настойчивый народ.

– Может, во что-нибудь поиграем? – предложила мама.

Японец потерпел очередное фиаско, над водой взбрыкнули пятки, сёрфингиста отбросило к берегу и прокувыркало по песку, надо уметь.

– Я не знаю, – сказала Анна. – Есть игра… в города…

Японец с трудом поднялся и захромал к своему товарищу. Сдался. Японцы уже не те.

– Нет-нет, – перебила мама, – это не интересно. Я знаю чудесную литературную игру…

Я вздрогнул.

– Это чрезвычайно занятная и познавательная игра, – заверила мама. – Мы придумали ее еще в студенческую пору, называется «Смерть Ивана Ильича»…

Мама знает как минимум двадцать литературных игр. Сыграешь несколько и увидишь, как всплывает подводная лодка.

– Анне будет непонятно, – я попытался маму остановить.

– Почему же? Тут ничего сложного нет. Анна наверняка прекрасно разбирается в мировой литературе, ей будет интересно.

«Иван Ильич» – худшая из двадцати маминых игр. Ведущий называет болезнь, а игрок должен вспомнить литературного персонажа, нормальные люди в такое не играют. Вот так примерно: подагра – это Ноздрев, под мышкой шарманка, под другой зять Мижуев, и пестрая борзая сука из кармана халата выглядает, то есть не сама сука, а два ее бойких пащенка. А то и сам Портос, в смысле страдает большим пальцем ног.

– Ну, так я начинаю, – объявила мама. – Итак, кто первый вспомнит…

– Давайте лучше в приколоченного зайца, – перебил я.

Мама поперхнулась.

– Что? – спросила она потерянно.

– В приколоченного зайца сыграем.

На лице у мамы обозначилось отвращение.

– Как? – спросила Анна. – Прибитый заяц?

– Ты рассказываешь самую страшную историю из своей жизни, потом я рассказываю. Потом решаем, чья страшнее. Мы с отцом всегда раньше играли.

– Твой отец всегда обожал играть в «Ивана Ильича», – поправила мама. – И мы в него сейчас сыграем.

Это было сказано совершенно неотвратимым голосом.

– А может…

– Мы поиграем, – сказала мама. – Это очень весело.

Чахотка – Тыбурций Раскольников, ну или девица из «Трех товарищей», Патриция Хольман, кажется.

– Я называю болезнь, – сказала мама. – А вы вспоминаете. Начнем.

Эпилепсия – Смердяков с гитаркой и прочие его братья Передоновы.

– Правда, очень интересно? – спросила мама.

– Да, – сказала Анна. – Очень интересно.

– Редко что бывает интереснее, – сказал я.

Я думал, что Анна испугается – любой нормальный человек насторожился и немедленно помер бы от скуки, но Анна держалась. Вот что значит старая аристократия, Великанова бы не выстояла.

Волчанка – Иудушка Головлев с гнилым прыщеватым подбородком, и Газов из «Попутного пса».

– Раздвоение личности, – сказала мама.

Я галантно пропустил даму вперед, Анна, как иначе, Джекил и Хайд.

– Чума, – сказала Анна.

Я оказался шустрее мамы.

– «Чума», – сказал я.

– Нужно не произведение, а имя героя, – напомнила мама. – Впрочем, тебе простительно, сыночко, так и быть, зачтем. Твой ход.

– Бешенство, – сказал я.

– Нилов, помещик, – тут же ответила мама. – Чехов, рассказ «Волк». Так-так, детишечки, а вот вам аневризма аорты…

Это я вспомнил, но в целом бороться с мамой было бесполезно, скоро мы с Анной начали проигрывать, а мама стала потихонечку выдыхать. На аппендиците она окончательно успокоилась, вспомнила, что нашему прадеду вырезали его без наркоза, а он при этом пел песни и смеялся.

– Очень интересно, – сказала Анна.

Аппендицит мама, разумеется, легко отыграла, им страдал епископ в «Человеке-амфибии». Триумф старшего поколения был неоспорим. Книжный удар просвистел над головами чугунным бумерангом, мама успокоилась.

– Ну, пожалуй, и я пойду окунусь, – мама поднялась из шезлонга и двинулась к воде.

Это чтобы продемонстрировать еще и свое физическое превосходство перед нами и стихией. И продемонстрировала.

Глядя, как мама рассекает волны, японцы устыдились и предприняли новый приступ.

– А почему приколоченный заяц? – спросила Анна.

– Это такая история, – я сместился чуть, прячась от солнца. – У нас в лагерях… Знаешь, есть такие лагеря для детского отдыха, так вот, в некоторых лагерях появлялся красный заяц…

Анна вроде заинтересовалась, а я изложил старую спортлагерную байку про нарисованного красного зайца, который появлялся на стенах корпусов, или на заборе, или в спортзале, справа у входа. И если этот заяц появлялся, надо было еще до третьей ночи прибить его к стене гвоздем, иначе он отправлялся бродить по лагерю…

– Страшная история называется «приколоченным зайцем»? – спросила Анна. – Это как «пятое колесо»? Как «буйвол для пираний»?

– Как «козел отпущения».

– Я расскажу, – Анна зябко закуталась в зеленое полотенце. – Со мной один раз страшное случалось. Это было очень страшно…

Анна стала рассказывать.

Я слушал.

Про одну семью, пустившую в свой дом незнакомца. Страшно, чего уж.

Ветер крепчал. Мама побеждала волны. В восьмистах километрах к северу отсюда, за водой и землей, за Карибским течением, за острым углом треугольника высил к небу свои сияющие чертоги белокаменный Джексонвилл.