Аргентина. Крабат - Андрей Валентинов

11.53. Андреас сверился со своими наручными, кивнул довольный. «Helvetia»! Пусть не из самых известных, а идут хорошо. Их тоже дед подарил — на шестнадцатилетие. До сих пор — минута в минуту. И падал с ними, и в речке купался…

«Helvetia», кстати, и есть «Швейцария». Даже приятно!

Башня понравилась, а вот улица — не очень. Хинтерштойсеру были не по душе дома выше двух этажей. А здесь не просто много, но над ними, под самой крышей — козырек, да такой, что хочется на другую сторону улицы перейти. Но и там он же, причем на каждом здании. Так и кажется, будто попал в ущелье, козырьки — ледяные, а солнышко греет, лед нестойкий, весенний…

И не убежать. Курц высказался ясно и точно: Часовая башня, она же Цитглогге, западный фасад, с 11.30 до 12.00. А если ничего не произойдет, ждать до результата. Кого ждать — или чего — не просветил.

Андреас вновь хотел сверить часы, но вдруг услыхал, как где-то совсем неподалеку подал голос петух.

— Кикерики!..^[55]

А вдогон, чтоб веселее было: «бом! бом!»

Можно даже не смотреть — 11.56. Это здесь, у западного фасада, часы самые обычные, как у деда в гостиной. А если нырнуть под арку и поглядеть на башню с другой стороны, так там, справа от циферблата, сейчас целое представление начинается. Кукольный театр, чудо средневековой механики. Петух орет, шут лупит в колокол, а после медведи с рыцарями в пляс пойдут. Потому и велел Тони ждать именно тут, чтобы среди туристов не потеряться.

— Бом-м-м!..

Полдень!

— Я уже здесь!

Курц!

* * *

— Точно никого не было? Ты никуда не уходил?

Хинтерштойсер поглядел грустно, и Тони решил не усугублять. Достал из пиджачного кармана примятый желтый бланк, поднял повыше.

— Я с главного почтамта. Догадайся, кто телеграмму прислал?

Андреас задумался, но ненадолго.

— Если не герр обер-фельдфебель, то… Кто-то из наших? Тогда Генрих Харрер, некому больше. Мы же только ему сообщили, куда собираемся.

— Угадал.

Курц развернул бланк, положил на ладонь:

— А теперь читай! Начало можешь пропустить, там все понятно. А вот дальше…

Андреас взял телеграмму, повернулся к солнцу, от тени подальше.

— И я бы так написал. «…И пусть не лопнет натяжной трос!» Завидно парню!.. Дальше, говоришь? «Ледовое поле — возможен камнепад. Каски!» Каски?! Они что, с Джоном Гиллом сговорились? Да кто же в касках на скалы ходит?

Тони забрал телеграмму, спрятал, вверх поглядел — на карнизы, что протянулись вдоль всей улицы. Хинтерштойсеру внезапно представилось, как тяжелая каменная кромка беззвучно отрывается от стены, распадается на неровные острые обломки…

— В Аппалачах уже ходят, — задумчиво проговорил Курц, не отрывая взгляда от ровного ряда крыш. — Гилл, как ты помнишь, считает, что летом ледяные поля особенно опасны. Подтает — и посыплется прямо нам на головы. А каски нужны не такие, как в армии, а полегче, поудобнее… Было бы время, занялся бы… Кстати, сколько сейчас времени?

— Десять минут первого, господа, — отозвался молодой женский голос. — Немного опоздала, извините. А каски я привезла.

* * *

…Синяя шапочка-чепчик, миниатюрная квадратная сумочка, тоже синяя. Бежевое «лётное» платье. Сама же худая, как спичка, хоть об коробку зажигай. Голубые глаза — бледное северное небо. Носик-пуговка, резко очерченный маленький рот.

— Баронесса Ингрид фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау. А ваши фотографии, господа, я в газете видела.

Вначале взглянула на Тони, потом на Андреаса… Хинтерштойсер сглотнул. На вид девице хорошо если восемнадцать, а голосок такой, что герру обер-фельдфебелю самое время пойти перекурить.

— Я… Мы очень рады, баронесса, — первым нашелся Курц.

Носик-пуговка дернулся:

— Только, пожалуйста, без феодальных пережитков. Всех своих знакомых я уже отучила. Труднее всего было с моим кузеном, у него характер еще хуже, чем у меня самой. Ничего, справилась!.. Ингрид — и не иначе!

— Андреас!

— Тони!

Ладонь баронессы была холодной и твердой, словно остывший к вечеру гранит. Хинтерштойсер отделался легко, одним пожатием, Курца же просто так не отпустили.

— Тони… — задумчиво проговорила девушка, не убирая ладони. — Но вы же не американец? У вас нормальное имя есть? У меня на американцев, признаться, аллергия.

Курц только моргнул и Андреас кинулся на выручку.

— Так точно, Ингрид! Горный стрелок Курц в крещении — Антониус. По имени святого, но не Египетского, а Падуанского. У нас в Баварии его очень почитают как покровителя младенцев. В Хайдльфинге в честь святого Антониуса капеллу построили, очень, знаете, красивая!..

Ингрид дрогнула губами, словно пробуя имя на вкус.

— Антониус… Сразу запахло ладаном. Но все же лучше, чем Тони, так только пуделя можно называть. Договорились!

Руку отпустила. Курц, воспользовавшись моментом, показал другу Андреасу кулак.

— А теперь, господа, вернемся к тому, с чего начали. Сейчас уже не десять минут первого, а четверть. Я проголодалась. Где тут поблизости приличный ресторан?

От любительницы кефира отбиться удалось сравнительно легко. Но здесь был совсем другой случай.

Курц понял это сразу.

И Хинтерштойсер понял.

5

— Ты ему не верь. У него глаза плохие.

— Такие же, как у меня.

Маленькая комната, большое, во всю стену, окно. Светлый линкруст, по потолку — разноцветные полосы, узорный линолеум на полу. На стене — зеркало, на другой — фотографии в деревянных рамках. Люстра: стеклянная капля, короткие бронзовые цепи. Кровать, возле нее — столик, чуть дальше — этажерка с книгами. Шифоньер — узкий пенал стоймя. Два стула.

— Не такие. Он совсем другой, Кай. Какой-то темный… И руки дергаются.

— Клоун Белый, клоун Черный… Как в фильме. «Laugh, Clown, Laugh!» Не смотрела? И не стоит, он для самых маленьких… Это, Герда, называется «контрастность», искажение восприятия. Загляни в книжку.

Девочка сидит на кровати, подушка под спиной, на простыне — пепельница, зажигалка на столике.

Курит.

Мужчина возле окна, на стуле. Белая рубашка, ворот расстегнут. В руке — сложенная географическая карта.

— Надо сделать все, что он сказал, но наоборот.

— Наоборот — это никуда не ехать. Если меня арестуют, я, может, и выкручусь, убегу. А вот тебя могу не спасти. И Королева не сможет. Отправят в приют, изменят имя. Или хуже — в лагерь, говорят, уже и до этого дошло.