Скала Прощания - Тэд Уильямс

Здесь собралось множество ситхи, мужчины и женщины, в костюмах, таких же разнообразных по цвету, как крылья бабочек, трепыхающихся над головой. Сначала один за другим, а потом целыми группами они поворачивались, чтобы взглянуть на вновь пришедших сотнями спокойных, похожих на кошачьи, глаз, сверкающих в переливающемся свете. То, что показалось Саймону тихим, но недоброжелательным шипением, усилилось. Он хотел убежать и даже было рванулся прочь, но хватка Джирики на его локте была хоть и не грубой, но крепкой. Он почувствовал, как его ведут к холмику у подножия дерева. Высокий обросший мхом камень стоял там, как указующий перст, торчащий из заросшей травой земли. На низких сидениях перед ним расположились двое ситхи в великолепных бледных одеяниях — женщина и мужчина.

Тот, что сидел ближе, поднял лицо при приближении Саймона и Джирики. Его волосы, завязанные в узел высоко на макушке, были черными как смоль, под короной из резной белой бересты. У него были такие же золотистые угловатые черты, как у Джирики, но в уголках рта и узких глазах, застыла усталость и это говорило о долгой жизни, исполненной больших надежд и разочарований. У женщины, сидевшей по левую руку от него, волосы были глубокого медно-рыжего тона, на голове ее тоже был белый берестяной обруч. Ее многочисленные косички заканчивались длинными белыми перьями, ее руки украшали несколько колец и браслетов, черных и блестящих, как волосы человека рядом с ней. Лицо ее было самым неподвижным и строго спокойным из всех лиц ситхи, которые довелось видеть Саймону. И мужчина, и женщина несли на себе печать возраста, проницательности и спокойной неподвижности, но это было неподвижностью темного старого пруда в тенистом лесу, спокойствием неба, полного неподвижных грозовых облаков: казалось, что подобное спокойствие может таить какую-то опасность, по крайней мере, для несмышленышей-смертных.

— Тебе следует поклониться, Сеоман, — тихо подсказал Джирики. Саймон может быть, из-за дрожи в ногах, пал на колени. Сильно пахнуло влажным дерном.

— Сеоман Снежная Прядь, дитя человеческое, — громко сказал Джирики, — знай, что ты предстал перед Шима'Онари, королем зидайя, властелином Джао э-Тинукай, и Ликимеей, королевой Детей Зари, госпожой Дома Танцев Года.

Не вставая с колен, оглушенный Саймон поднял глаза. Все взоры были обращены на него, как будто он был каким-то совершенно неподходящим подарком. Шима'Онари, наконец, что-то сказал Джирики — самые резкие слова, которые только Саймон слышал на языке ситхи.

— Нет, отец, — сказал Джирики. — Что бы там ни было, мы не должны так отступать от своих традиций. Гость есть гость, и я прошу тебя, говори на языке, понятном Сеоману.

Тонкое лицо Шима'Онари сморщилось. Когда он, наконец, заговорил, оказалось, что ему гораздо труднее справляться с вестерлингом, чем его сыну и дочери.

— Итак. Ты тот сын человеческий, что спас жизнь Джирики. — Он медленно кивнул, но не выразил большого удовольствия. — Не знаю, способен ли ты это понять, но мой сын совершил очень плохой поступок. Он привел тебя сюда вопреки всем законам нашего народа — тебя, смертного. — Он выпрямился и оглядел ситхи, собравшихся вокруг. — Но что сделано, то сделано, мой народ, моя семья, — призвал он, — никакого вреда не должны мы причинить ему, этому сыну человеческому — мы не падем так низко. Он имеет заслуги как Хикка Стайя, как Носитель Белой стрелы. — Он снова повернулся к Саймону, и на лицо его опустилась безграничная грусть. — Но ты не можешь и уйти отсюда. Мы не можем тебя отпустить. Ты останешься здесь навсегда. Ты состаришься и умрешь среди нас здесь в Джао э-Тинукай.

Крылья миллионов бабочек забормотали и зашептали.

— Остаться?.. — Саймон, не понимая, обернулся к Джирики. Обычно невозмутимое лицо принца было пепельно-серым от потрясения и горя.

Саймон молчал на пути к дому Джирики. День медленно переходил в сумерки; остывающая долина была полна запахов и звуков лета в разгаре.

Ситхи не нарушал молчания, пока они шли по запутанным тропинкам, он лишь кивал или легонько прикасался к нему. Когда они подошли к реке, пробегавшей мимо двери в дом Джирики, откуда-то с отдаленных холмов донеслась песня ситхи. Мелодия, разлившаяся по долине, являла собой сложное сплетение нисходящих по тону музыкальных фраз: нежных, но несколько диссонирующих между собой. В этой песне определенно было что-то от звуков реки, невидимые певцы пели в лад с бегущей водой. К ним присоединилась флейта, зарябив поверхность мелодии, как ветер воду на стремнине. Саймона внезапно и болезненно поразила необычность окружающего мира; одиночество охватило его — щемящая пустота, которую не мог заполнить ни Джирики и никто из этого чуждого племени. Несмотря на всю свою красоту, Джао э-Тинукай был не более чем клетка. А посаженные в клетку звери, как известно Саймону, хиреют и рано умирают.

— Что же мне делать? — беспомощно спросил он.

Джирики воззрился на блестящую ленту реки, грустно улыбаясь.

— Гулять. Думать. Учиться играть в шент. В Джао э-Тинукай есть много способов провести время.

Пока шли к дому Джирики, песня воды каскадами лилась с поросшего деревьями холма, окружив их печальной мелодией, которая казалась изменчивой и терпеливой, как сама река.