Горм, сын Хёрдакнута - Петр Воробьев

– Верно говоришь, – Щеня снова наморщил лоб. – Но все равно, когда я вижу зло, я знаю его по имени. Конечно, можно и до такого договориться, что ты одинаково злодей, если старца на крюке повесил, и если баранины поел, но ведь не так это! Баран не старец!

– Не скажи – этот баран по-любому старый был, – заметил Родульф и принялся ковырять в зубах ножом.

– Ты, Горм, прав. И ты, Щеня, тоже прав, – сказал Кнур, прожевав сыр. – Йормунрек – злыдень, каких поискать, даром что ума палата, только главный задвиг у Йормунрека даже не на том, что он злой или жестокий. Биргир, вон, тоже был жестокий. Или Гнупа. Но конунг наш – он вообще как будто не из этого круга.

– Точно! – в один голос воскликнули Щеня и Скегги.

– И закон не про него, клопотарабанистого ублюдодера, писан, – добавил Родульф, пристально изучая выковырянный из зубов кусок бараньей жилы на предмет приемлемости для повторного поедания.

– Твоя правда, – Горм присел рядом с Ханом, чтобы почесать пса за ухом. – Ему закон, клятвы, свои, чужие – как правила какой-нибудь игры. Если решит, что ты пешка, тобой запросто и пожертвовать можно. Вон, как раз у Биргира спросите. Какая щеночка! Чья это?

Последнее относилось к белому и почти шарообразному от пушистости существу, вбежавшему в помещение. Довольно крупный (полгода, если не больше) щенок подбежал к Хану, подогнул передние лапы, завертел хвостом, и тявкнул:

– Йарр?

Хан степенно, чтобы не терять достоинства, отложил кость в сторону, поднялся, выгнув спину, потянулся, и шагнул от хозяина к щенку, чтобы того обнюхать. Щенок, начисто лишенный степенности, подпрыгнул и лизнул огромного белого пса в морду.

– Йарр! – теперь уже утвердительно тявкнула «щеночка.»

Из соседней палаты раздалось шарканье ног. Это могла быть или ветхая Сминта диокетрия (этлавагрский обычай раздавать всем звания и старух не пощадил), или садовник Лекто, чуть помоложе, по рассказам других обитателей усадьбы, двинутый рассудком на том, что он знатный вельможа, происками врагов обреченный на заключение в собственном доме. Садовник, возможно, и вправду когда-то был переводчиком при дворе – он мог говорить на танском и венедском, правда, и тот, и другой звучали из его уст стародавне-витиевато.

– Могучий архон и доблестные кливанофоры севера, возлюбленные младшие братья гегемонии по разуму, – на этот раз почти по-тански возгласил садовник, опираясь на тяпку, как на посольский жезл. – Да пребудет с вами благословение Четырнадцати Сил!

Горм и его ватажники слушали, не перебивая: потакающих его в общем-то безобидным причудам, старичок мог угостить совершенно потрясающей дыней (гутанские и на соседней бахче не валялись) или грушами. Лекто продолжил:

– Пред входом в чертог вашего пиршества стоят Гирд сын Хьярранда, кормчий Осла Отлива – и вправду такое неблагозвучное название?

– Название как название, – обиженно отозвался знакомый Горму голос. – И даже со скальдическим созвучием.

– Иерофант Саппивок, посол к китам-убийцам и носитель исполинской выдры, и его ученик Неррет, пожиратель драгоценной красной рыбы, несущие письмо от благородного Хельги, архона Фрамиборга и предводителя племени морского дракона, и прекрасной Асы, анассы Винланда и хранительницы мира семи племен! – старичок стукнул тяпкой в пол и сделал шаг в сторону, наконец пропуская пришельцев.

– А выдра и вправду здоровенная, – признал Кнур.