Нашествие хронокеров - Александр Соловьёв

В области солнечного сплетения становится горячо, в голове начинает шуметь. Это страх.

Боюсь смотреть в окно.

Именно в этот момент окончательно пробуждается память, и я вспоминаю исчезновение Федора.

Он словно ушел в иную реальность.

Возможно, когда я отключился, он возвращался, чтоб забрать пустую бутылку и снова уйти.

Тупо смотрю на жалюзи.

Проходит минута. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и… снова не решаюсь подойти к окну.

Предполагаю, что именно там, на заднем дворе, или чуть дальше, располагается гараж, где стоит автомобиль Миры. Может, туда они с Романом и пошли первым делом. И нарвались на пятна. Я боюсь, что когда открою жалюзи, то увижу бескрайний пустырь.

На столешнице – открытая аптечка. Роюсь в ней, нахожу аспетер, распечатываю и выпиваю две таблетки. Шатаясь, бреду в залу.

В коридоре спотыкаюсь о пустую бутылку. Ту самую, которую опустошил Федор. Значит, он не забрал ее с собой в иную реальность. Уже лучше. Теперь я могу предположить, что он, все-таки, не исчез, а незаметно, беззвучно покинул квартиру и успел сбежать по лестнице в абсолютной темноте до того, как я его стал звать.

Вхожу в залу. На часах девять двадцать семь. Шторы задернуты.

Я боялся этого утра. Знал, что, придя в себя, не смогу смотреть в окна.

И вот утро наступило, я страдаю от сильной головной боли, но страх притупился, и дрожу я больше от холода. Что бы я там не увидел, вряд ли это будет для меня смертельным.

Подхожу к окну, отдергиваю штору. И на мгновение замираю. Затем дрожащей рукой нащупываю ручку, открываю дверь, выхожу на балкон.

Тучи превратились в дымку. Она расползлась к горизонту, обнажив небо, и теперь солнце ошарашено смотрело на Москву.

Столица выцвела, стала похожа на ковер, изъеденный молью, или старую черно-белую фотографию, пострадавшую от брызг агрессивного вещества. За ночь соседние шестиэтажные здания превратились в холмы. Они засыпали собой улицу; чтобы ее очистить, понадобились бы бульдозеры.

Все было бледным, безжизненным и пугающим. От большинства строений между Пречистенкой и Остоженкой остались развалины, и теперь открывался вид на центр и восточные районы. Окна уцелевших домов чернели, как беззубые рты стариков. На некоторых зданиях виднелись расплывчатые границы между участками, еще нетронутыми коррозией, и мертвыми зонами, которые по каким-то причинам еще не стали трухой и не осыпались. Некоторые дома стояли как сожженные спичечные коробки, создавая иллюзию реальности и ожидая порыва ветра, чтобы бесшумным сухим потоком сползти вниз.

Я перегнулся через край трехгранного балкона и убедился, что дом теперь напоминает узкую покосившуюся башню, одиноко торчащую посреди желтоватого пепелища. Металлические перила нижних балконов лопнули и выступают острыми краями во все стороны. Только благодаря чуду эта часть дома не рухнула.

В эту минуту в голову пришла мучительная мысль: если бы катастрофа случилась только с Москвой, сейчас бы над городом уже кружились вертолеты, доставляющие спасателей.

Значит, все обстоит значительно хуже.

Вид из окна кухни был не таким жалким. Здания почти не изменились, лишь кое-где покрылись пятнами, похожими на табачный налет на зубах курильщика.

В некоторых местах стены покорежило, но в целом все сохраняло свой привычный облик. Либо Пречистенка была границей катаклизма, либо западные дома закрывали собой разрушения.

Я вернулся в залу, упал на диван и пролежал с четверть часа, ожидая, пока подействуют таблетки, и размышляя о своих дальнейших действиях.

Было утро первого дня новой эры.

Мне предстояло сдаться неведомым силам природы и погибнуть, став горсткой разлетающейся пыли, или объявить вызов могучей стихии, о которой я не имел ни малейшего представления, и выжить.