Механическое сердце. Искры гаснущих жил - Карина Демина

– Спасибо, я уже завтракала.

А он все равно ставил на стол плетеную корзинку, прикрытую льняной салфеткой. И с вышивкой ведь…

– Может, тебе потом захочется.

– Может, и захочется.

Накрахмаленная до ломкости скатерть. Темные тарелки… Свежайшие булочки, и желтое сливочное масло, и сливки в высоком глиняном кувшинчике. Крохотная баночка с джемом…

…шоколад, и не тот, что продавался в Нижнем городе. Шкатулка из лозы и шелковая подложка, четыре гнезда и четыре конфеты, каждая завернута в золоченую хрустящую бумагу и перевязана ленточкой…

– Прекрати, – попросила Таннис в первый раз.

А Кейрен вздохнул:

– Прости, но так надо. Я ведь тебе объяснял.

Объяснял.

Словами. И на деле запер в каменном колодце, откуда один выход – на помост, и все слова, все подарки – не для Таннис, но для собственной его совести. Хотела сказать, но промолчала.

И к завтраку не прикоснулась.

А он, придя на следующий день, огорчился.

Кейрен стал чужим. Белый костюм. Запонки с черными камнями, дорогие, папаша Шутгар рад был бы подобному товару… и булавку для галстука оценил бы… и часы новенькие, с гравировкой на крышке…

– Таннис, послушай меня, пожалуйста.

Слушает. В камере все равно больше нечем заняться.

И сбежать от него не выйдет.

Здесь кое-как получается развернуться, но он все равно всегда рядом. Касается ладоней, словно невзначай, и хмурится, когда Таннис руку отдергивает, прячет за спину.

– Ты ценный свидетель…

…и да, был допрос.

Вопрос за вопросом, пока не пересохло в горле, а Кейрен заставил выпить остывшего чаю и продолжил. Его интересовало все.

Грент и монограмма. Патрик с его семьей… Томас… и прочие, пусть бы Таннис не знала людей, но полицейский художник спешил рисовать портреты. Он поглядывал на Таннис с интересом, и это отчего-то злило Кейрена. Он становился грубым, а в голосе прорезались рычащие ноты.

А когда художник ушел, допрос продолжился.

Старый дом.

И встречи. Мелочи, вроде цвета ботинок Грента или куртки его. Она не помнит, какие на ней были пуговицы и имелась ли на них надпись. Про носовые платки тоже ничего сказать не может. Кейрен упорно, не щадя ни себя, ни ее, вытягивал мельчайшие детали.

Выворачивал наизнанку.

И когда, в тот первый день, ушел, Таннис без сил забралась под одеяла, она не спала, лежала с открытыми глазами в темноте.

Нет, Кейрен оставил лампу и высокую бутыль с маслом, и ужин, заботливо прикрытый той же льняной салфеткой… и книги принес, сказав:

– Чтобы не скучала.

Но у Таннис не осталось сил, и все прошлое, казалось бы, пережитое, вдруг вернулось. Вспомнилась мамаша с ее недовольством, ведь права была… куда Таннис полезла? К лучшей жизни? А бывает ли она, эта лучшая жизнь, чтобы не в мечтаниях, но наяву?

Она не спала, пребывая в некой странной полудреме, в которой явно слышался мамашин скрипучий голос. И судорожный кашель отца, и Войтехов смех. Стоит открыть глаза, повернуться, протянуть руку, скользнув пальцами по холодной коже его куртки.

Не открывала, но поворачивалась, протягивала, ловила пустоту и прятала озябшую дрожащую ладонь под одеяла. Ворочалась.

Вставала.

Ложилась. И вновь вставала, ходила по камере, разговаривала сама с собой, пусть бы и горло драло так, что ясно становилось – еще немного, и разболится. А завтра ведь снова Кейрен и вопросы его… и придется отвечать, делать вид, что… плевать.

Она все-таки легла и даже уснула, сама не зная, как долго, а поднялась, когда в дверь постучали, и в окошке, решеткой забранном, возникло сонное лицо надзирателя.

– Воды принести? – поинтересовался он, и по голосу Таннис поняла, что лучше бы ей отказаться, но врожденное упрямство подтолкнуло ответить:

– Принеси.

Как ни странно, вода была теплой, а помимо ее и таза, почти нового, разве что слегка сбоку примятого, ей и мыло подали, и зубную щетку, и порошок зубной, и отнюдь не из толченого мела. Полдюжины склянок с кремами…

…и духи в темном узком флаконе.

А вечером притащили массивную жаровню, которая нагревалась без углей.

О да, Кейрен заботился о своей свидетельнице.

Вот только забота эта…

– Почему ты ничего не ешь? – Сегодня он не спешил раскладывать свои бумажки, и оживший самописец бессильно водил лапами по чистому листу. – Таннис, это глупо.

Как уж есть.

Не нужны ей подачки.

– Да, я могу тебя вывести. Снять номер в гостинице. Или сразу квартиру. Я могу поселить тебя в своей…

– Спасибо большое, обойдусь как-нибудь.

– Ты злишься. – Он водил пальцем по кромке лацкана. – И у тебя есть на это все причины, но, Таннис, подумай сама, как долго ты проживешь вне этой камеры? Да, к тебе приставят охрану…

Кейрен отвернулся и, сняв с корзинки салфетку, положил на стол. Вытащил бутылку темного стекла. И фарфоровую пару, ту самую, которая осталась от леди Евгении, и значит, вещи Таннис не пропали. И быть может, деньги тоже целы?

Она решительно наступила на горло благодарности: обойдется.

– Но охрана… сама по себе ненадежное дело. Таннис, ты знаешь много, и я бы сказал, слишком много. Не только об этом деле, но и… вообще слишком много. Если тебя захотят убить, то найдут способ.

– Тогда и здесь достанут.

На столе появилась пузатая вазочка с тремя астрами. И сливочник. Креманка с вареньем… серебряные ложечки… булки с кунжутной посыпкой…

– Достанут, – не стал спорить Кейрен. – Но… давай ты для начала поешь?

– Не хочу.

– Ложь, – он подал руку, – и ведь сама понимаешь, что глупо дуться. Не собираешься меня прощать? Не надо. Только себя не наказывай. Я же хочу, чтобы ты нормально питалась… и блинчики, между прочим, я сам пек. По-моему, получились отменными.

Полупрозрачными, кружевными, с очаровательно хрустящим краем. Кейрен положил один на тарелку, нахмурился:

– Все-таки остыло, но…

Зачерпнув мягкое масло, он выложил на блин, размазал.

– Джем или мед?

Запах меда дурманил… кормили внизу не сказать чтобы отвратно, случалось Таннис пробовать и более мерзкий супец, но вот баловать не баловали.

– Мед, – решил Кейрен. – И ледяной чай. К сожалению, горячий не получилось пронести. А конфеты возьми с собой, пригодятся.

– Куда?

– Заговорила. – Он наклонился и поцеловал ее в макушку. – Чепец дурацкий. Зачем ты его носишь? Тебе совершенно не идет.