Солдат императора - Клим Жуков

Испанских весельчаков возглавлял дон Франциско де Овилла.

Этот высокий молодой человек регулярно забирался на столы и возводил в мутном воздухе сложные лабиринты пространных южных тостов. Я никак не мог вспомнить, где я видел это худое лицо с узкой ленточкой усов. Адам меня просветил:

– При Павии ты его видел. – Я удивился:

– При Павии? Ему сейчас, дай Бог, двадцать пять, ты хочешь сказать, что…

– Да-да, ему было при Павии пятнадцать. Он тогда добрался через все поле от де Ланнуа к Фрундсбергу с донесением, и смог вернуться обратно.

– А-а-а! А я то думаю, – включился Конрад, разворачиваясь на скамье всем телом, припечатав столешницу ладонью. Лицо его наполнилось узнаванием. – Точно! Как сейчас помню: приковылял в центр баталии к нам с Георгом. Весь порубленный, в шлеме вмятина с кулак, ноги заплетаются, руки дрожат, но стоит прямо. По-нашему едва лопотал, хрен разберешь. Заблевал ещё и меня и Фрундсберга… паразит. Мелкий был, совсем тощий. А теперь, гляди – ястреб, прям орел! Э-э-э-й, миляга, тащи сюда свой костлявый испанский зад, есть что вспомнить! – заревел Конрад своим фирменным, неподражаемым басом, которому нипочем была пушечная канонада, не то, что гул солдатской пирушки.

Так я очно познакомился с доном Франциско.

Попойка массовая, всегда раскалывается айсбергами небольших компашек, когда подтаивает основной ледник официальной части. Невозможно, право слово, бухать в три сотни жал одновременно. Десять – куда ни шло, хотя тоже сложновато.

И начали мы постепенно расползаться маленькими группками. А куда солдаты, особенно офицеры, любят идти после доброй пьянки? Конечно же к артисткам! В номера!

Вариантов было два: бордель или натурально артистки с рыночного театра. Бордель отвергли с ходу, ибо опасались разных нехороших болезней амурного свойства. Кроме того, все кто меня знал поближе, помнили, что шлюх я на дух не переношу. А так как платил за все я… Словом, направились к рынку.

Дружная сводная бригада из дюжины единомышленников, в том смысле, что единые мысли могли бы сделать из нас великолепных соучастников чего угодно.

Дюжина военных фрицев в чужом городе – почти всегда вариант неприятностей. Другой вариант возможен, но когда на рынке появились в ночи нетрезвые жлобы с закатанными рукавами и обычным своим: «матка, млеко, яйки», а также «фроляйн, вы не заразная» постоянные обитатели начали давить косяка в нашу сторону. И я их понимаю.

Впрочем, дурных не оказалось, никто не полез выяснять отношения с двенадцатью ветеранами, вооруженными с головы до самых пяток.

До ярмарочного балагана, где квартировали заезжие жонглеры, а что важнее жонглерши, акробатки и танцовщицы, мы не добрались, точнее не добрался я. Из-за прилавочной пустоты раздался голос фатума, моего личного Рока, Фортуны и предначертания в одном. Очень приятный голос, скорее, голосок, нежная песня, чудо воздушной вибрации. Все это сложилось в едином словесном солитоне, чуть хрипловатом и отменно громком:

– Ай, красавчик, ай соколик, дай погадаю, судьбу-правду открою, ай ручку дай не пожалеешь, ай орел, ай удалец, позолоти ручку!

– Ненавижу цыган, – прошипел один из наших по имени Йохан Шредер. Тот самый любитель конины, памятный по разведочному походу перед Бикокка.

– Погоди-ка, – одернул его я и удержал гневный порыв, так сказать, физически. Почему, не знаю. Просто положил руку на плечо и одернул. – Чего надо? – Спросил я, шагнув в темноту навстречу «позолоти-ручку-ай-соколик».

Шагнул… и превратился в непослушную жену старика Лота под городом Содомом. Остолбенел, то есть. Как есть остолбенел.

Из теней под навесом соткалась квинтэссенция женской красоты. Та самая равновесная система, откуда не убавить и куда не прибавить ни одного элемента. И даже это – чушь, потому что красоту описать невозможно, только увидеть. Я увидел и… я даже не знаю, что со мной произошло.

Какой-то девятый вал чувств, восторга, ожидания, любования, гормонов и самого банального свойства немедленного стояка. То есть остолбенел не только я. Собственно, геометрически я состоял из двух базовых столбов, если рассматривать смысловую нагрузку: мое тело, от макушки до пят, и наш любимый половой орган, который звероподобно устремился на двенадцать часов и затикал.

Так в мою жизнь вошла Зара. Лучшее, что случалось в моей жизни. И той и этой.

Так получилось, что я давал исключительно описательные названия главам своей книжки. Но эту главу я назову один словом, причем заглавными буквами: