Внизу наш дом - Сергей Калашников

Приказ доставить майоров Субботиных в Тронхейм поступил на авианосец поздно вечером, когда лётчики во главе со мной сладко спали, намереваясь утром вылететь на очередную штурмовку. И вот просыпаюсь я в назначенное время, облачаюсь в лётное обмундирование, поднимаюсь на палубу и вижу, что корабль стоит у стенки, на которую спущен трап, рядом с которым дежурит матрос.

Городишко на берегу затемнён по обычаю военного времени, но признаки раннего апрельского рассвета уже налицо. И прямо на моих глазах к трапу подкатывает роскошная немецкая иномарка, из которой выбирается недовольный Конарев в штатском.

– Трофимыч! Ну что за детский сад! – восклицает он обиженным голосом прямо с пирса. – Меня срочно отозвали с фронта, чтобы я отыскал тебя и Антоновну и доставил куда следует. Конспираторы хреновы! И без вас есть кому задавить фашистскую гадину прямиком в её логове, а вы извольте вернуться к своим основным обязанностям.

– Так, лётчики мы, Кузьмич! – откликается Мусенька. – Как раз по специальности и работаем.

– Это для вас вроде отпуска, – кривится наш «следящий». – Но он уже завершён. Нет, Шурик, пора заканчивать с этими детскими выходками. После твоих фокусов осенью сорок первого складывают легенды, что есть такой лётчик, который по пачке Беломора куда угодно может долететь. А теперь что будут рассказывать? Про умельца, у которого самолёты летают после того, как он открутил от них половину крыльев?

Это намёк на то, что дополнительные складные крылышки я с наших ЛаБ снял вместе с шарнирами и замками, а также со всей машинерией, которая ими управляет. В результате взлетают эти самолёты только с катапульты, а садятся всегда на финишёр, зато несут кроме двухсотпятидесятки под брюхом ещё и две сотки под крыльями. Да, есть небольшая «просадка» при отрыве от палубы, но в приемлемых пределах.

Зато, освободившись от бомбовой нагрузки, наши птички приобретают маневренность и скороподъёмность очень приличного истребителя. На этот шаг я пошёл как на временную меру во время подготовки к решению одной головоломной задачки, когда встреча с истребителями противника была практически неизбежна – это оказался самый трудный вылет за все две недели. А потом лётчики дружно попросили не возвращать обратно дополнительные плоскости – машины стали в воздухе динамичней и послушней, ну а сдерживать стремление разогнаться во время работы в зоне действия зениток они умеют – настоящие снайперы бомбового удара.

И, да, реактивные снаряды у нас как-то вышли из обихода – пехота доложила, что тут, в гористой местности, они не обеспечивают нужной точности.

* * *

Тут же оказалась вполне исправная взлётно-посадочная полоса, где уже ждал Ли-2, который и доставил нас под Горький, на полосу рядом с коровником в колхозе «Луч». Такой вот шлепок, указующий на неуместность нашего появления в зоне боевых действий. Приказ сидеть и никуда не высовываться.

Дома всё обычно. Конец апреля – где-то пашут, где-то сеют, засаживают малиной тот овраг, в котором в будущем расположится дачный кооператив, а по радио передают о тяжёлых боях, что ведут объединённые силы Румынии, Болгарии и Югославии на территории Венгрии. Упоминаются части Войска Польского, но об армии самой Венгрии не сообщают. А ведь там ещё и словаки воюют.

Судя по карте, висящей под козырьком на стенке правления колхоза, Красная Армия уже вышла на предвоенную границу, но о наступательных операциях никаких сведений нет. Правда, кроме Прибалтики, от фашистов очищена и Восточная Пруссия. Странно – в том варианте, который я помню, эту задачу наши решали практически в самом конце войны – очень уж сильная группировка была у фашистов на этой территории, да и укрепления мощные. Потери с обеих сторон упоминались просто огромные. А тут все началось с сообщений об уличных боях! Уж не десантная ли операция была проведена в момент, когда наших ещё не ждали?

Прямо признаюсь, после картинки, открывшейся моему взору в результате краткого посещения Норвегии, вопрос о том, насколько изменились реалии этого мира, занимает меня всё больше и больше. И ведь, что обидно, отсюда, из деревянной избы, расположенной на окраине обычной во многих отношениях деревни, ничего толком не видно. Вот не покидает меня ощущение, что товарищ Сталин умышленно маринует нас с Мусенькой подальше от мест, где чувствуется кипение жизни, чтобы выведать нечто такое, о чём ни мне, ни ей ни за что не догадаться.

Словом, вызов в Москву неожиданностью не был – это затишье на западном направлении сильно меня тревожило. Казалось бы – пора начинать освобождение Польши, а наши почему-то медлят. Только в Норвегии и Венгрии постоянно происходят бои, на мой вкус – местного значения.

– Правительство Швеции обратилось к нам с просьбой поставить для их военно-воздушных сил истребители Ил-1, – сообщил Иосиф Виссарионович, едва мы поздоровались и уселись за стол. За всё тот же стол в комнате для совещаний, где кроме нас была только стенографистка Наденька.

– Это уже наглость, – отреагировал я. – Понятно же, что самолёты попадут в Германию и будут использованы против бомбардировщиков союзников.

– А что думает товарищ Субботина?

Мусенька смешно наморщила носик и кивнула, показывая взглядом в мою сторону. То есть – она, как я.

– Этой весной американцы и англичане заметно усилили бомбардировки Германии, – с усмешкой прокомментировал нашу пантомиму товарищ Сталин. – Англичане предпочитают работать по ночам, а американцы чаще бомбят при свете дня. А наши Ил-1 хорошо зарекомендовали себя именно против тяжелых бомбардировщиков с сильным оборонительным вооружением.

– Хм, – призадумалась моя сливочная. – Насколько я помню, союзники сильно разрушили много мирных кварталов в крупных городах Германии, но они как-то умудрялись не бомбить заводы, принадлежащие их гражданам, хоть бы те и выпускали нужную Гитлеру военную продукцию.

– А вообще заводы они бомбили? – поинтересовался Иосиф Виссарионович.

– Наверно, – развёл я руками. – Нам когда по телеку живописали про зверские бомбардировки Дрезденской картинной галереи, то про урон, нанесённый германской промышленности, обычно не вспоминали. Или так вспоминали, что это в памяти совсем не откладывалось.

– По телеку? – переспросил Сталин.

– Так мы называли телевизоры вместе со всем телевизионным вещанием. Где-то в шестидесятых годах телевизоры уже были достаточно обычным явлением. Люди любили смотреть фильмы или концерты, а потом развелось много и других интересных передач – учебных, познавательных, развлекательных. Хотя тон во всём этом задавали американцы, но и мы старались не отставать.