Вдали от обезумевшей толпы - Томас Гарди

Лицо красивого сержанта в то время, как он говорил, было сурово и непреклонно; он был похож на Джона Нокса, поучающего свою веселую молодую королеву. Видя, что она не отвечает, он спросил:

- Вы по-французски читаете?

- Нет. Я только начала заниматься, дошла до глаголов, и папа умер, простодушно ответила Батшеба.

- А я почитываю, когда предоставляется возможность, что в последнее время бывает не так-то часто (у меня мать была парижанка). Так вот есть у французов такая пословица: "Qui aime bien, chatie bien". Кто крепко любит, тот строго карает. Вы понимаете меня?

- Ах! - вырвалось у нее, и ее обычно спокойный голос чуть-чуть дрогнул. - Если вы умеете сражаться хотя бы наполовину так же увлекательно, как говорите, то вы способны доставить удовольствие штыковой раной. - И тут же заметив, какую ошибку она допустила, сделав такое признание, бедняжка Батшеба поспешила исправить ее и только еще больше запуталась. - Не думайте, впрочем, что мне доставляет удовольствие то, что вы говорите.

- Я знаю, что нет, знаю прекрасно, - отозвался Трой, и на лице его выразилась проникновенная убежденность, которая тут же сменилась горькой иронией. - Если толпы мужчин всегда готовы расточать вам любезности и восторгаться вами так, как вы этого заслуживаете, не предостерегая вас при этом должным образом, то моя грубая, откровенная правда - хвала, смешанная с порицанием, - вряд ли может доставить вам удовольствие. Может быть, я и глупец, но не такой же я самоуверенный дурак, чтобы претендовать на это.

- А мне кажется - вы все-таки самоуверенный человек, - промолвила Батшеба, глядя вбок на стебель осоки и судорожно теребя его одной рукой.

Искусная тактика сержанта повергла ее в какое-то смятение - не потому, что она принимала за чистую монету его хитрые любезности, а потому, что она растерялась от такого решительного натиска.

- Я не признался бы в этом никому другому - да и вам, собственно, не совсем признаюсь. Но, возможно, в тот вечер в моем безумном самообольщении, пожалуй, и была какая-то доля самонадеянности. Я понимал, что высказав вам невольно свое восхищение, я лишний раз заставил вас выслушать то, что вы слышите со всех сторон, и вам это уже надоело и, конечно, не доставляет удовольствия, но я все-таки надеялся, что вы добрая и не осудите меня слишком строго за нечаянно вырвавшиеся слова, а вы осудили; я надеялся, что вы не подумаете обо мне дурно, не будете бранить меня сегодня, увидев, как я работаю, не щадя себя, чтобы сберечь ваше сено.

- Ну, не будем об этом вспоминать, может быть, вы и правда не хотели быть дерзким, высказав то, что вы думали, я верю вам, - с истинным огорчением в простоте душевной оправдывалась жестокая женщина. - И я очень благодарна вам за то, что вы помогаете на сенокосе. Но только не надо говорить со мной так, чтобы больше этого не было, и вообще не надо заговаривать со мной, пока я сама не обращусь к вам.

- О мисс Батшеба! Это слишком жестоко!

- Нисколько! Что тут жестокого?

- Вы никогда сами не заговорите со мной; ведь я здесь недолго пробуду. Я скоро опять погружусь в унылую скуку казарменного ученья, и, возможно, наш полк отправят куда-нибудь дальше. А вы хотите лишить меня единственной невинной радости, какая только и есть в моем безотрадном существовании. Что ж, видно, великодушие нельзя считать отличительной чертой женщины.

- А когда вы уезжаете отсюда? - с интересом спросила она.

- Через месяц.

- А почему для вас такое удовольствие разговаривать со мной?

- Как вы можете спрашивать, мисс Эвердин, кому как не вам знать, что мне вменяется в вину.

- Ну, если такой пустяк для вас так много значит, то я не против, как-то нерешительно и с сомнением в голосе ответила она. - Но как это может быть, чтобы для вас так много значило перекинуться со мной хотя бы словом; вы только говорите так, я уверена, что вы только так говорите.

- Вы несправедливы, но не будем об этом говорить. Вы так осчастливили меня этим знаком вашего дружеского расположения, что я готов заплатить за него любой ценой, и уж не стану обижаться на тон. Да, для меня это много значит, мисс Эвердин. Вам кажется, только глупец может дорожить тем, что ему мимоходом обронят словечко, хотя бы "здравствуйте" скажут. Возможно, я глупец. Но ведь вы никогда не были на месте мужчины, который смотрит на женщину, и эта женщина вы, мисс Эвердин.

- Ну и что же?

- А то, что вы понятия не имеете, что он испытывает, и не дай вам бог это испытать!

- Вот глупости, ну и льстец! А что же он испытывает, интересно узнать?

- Ну, коротко говоря, для него мученье думать о чем бы то ни было, видеть и слышать кого-нибудь, кроме нее, а на нее глядеть и слушать ее тоже пытка.

- Ну, этому уж никак нельзя поверить, сержант, вы притворяетесь! сказала Батшеба, качая головой. - Когда говорят такие красивые слова, это не может быть правдой.

- Нет, не притворяюсь, честное слово солдата.

- Но как же так может быть, почему?

- Потому что вы сводите человека с ума - вот я и лишился ума.

- Похоже на то.

- Да, так оно и есть.

- Да ведь вы видели меня всего только один раз, в тот вечер.

- Не все ли равно. Молния разит мгновенно. Я в вас влюбился сразу и сейчас влюблен.

Батшеба с любопытством смерила его взглядом с ног до головы, но не решилась поднять глаза еще, чуть-чуть выше, на уровень его глаз.

- Вы не могли в меня влюбиться и не влюблены, - холодно сказала она. Не бывает такого внезапного чувства. И я не хочу вас больше слушать. Боже мой, который сейчас может быть час, хотела бы я знать, - мне пора идти, я и так уж сколько времени потратила с вами попусту...

Сержант взглянул на свои часы и сказал ей время.

- Как же это так у вас нет часов, мисс? - спросил он.

- Сейчас при мне нет - я собираюсь купить новые.

- Нет! Они вам будут поднесены в дар. Да, да, вы должны принять их в дар, мисс Эвердин. В дар!

И прежде чем она поняла, что он собирается сделать, тяжелые золотые часы очутились в ее руке.

- Они чересчур хороши для человека моего положения, - невозмутимо сказал он. - Эти часы имеют свою историю. Нажмите пружинку и откройте заднюю крышку.

Она сделала, как он сказал.

- Что вы видите?

- Герб и надпись под ним.

- Корону с пятью зубцами, а внизу: "Cedit amor rebus" - "Любовь подчиняется обстоятельствам". Это девиз графов Северн. Эти часы принадлежали последнему лорду и были даны мужу моей матери, доктору, чтобы он носил их до моего совершеннолетия и тогда вручил мне. Это все, что досталось мне в наследство. Когда-то по этим часам вершили государственные дела устраивались торжественные церемонии, аудиенции, пышные выезды, соблюдался сон и покой графа. Теперь - они ваши.