Вдали от обезумевшей толпы - Томас Гарди

Во второй половине дня, в воскресенье, спустя примерно сутки после того, как Габриэль Сук перестал ходить за уэзерберийским стадом, старые работники Джозеф Пурграс, Мэтью Мун, Фрей и еще несколько человек прибежали впопыхах к дому хозяйки Верхней фермы.

- Что случилось? - спросила (Тна, встретив их у крыльца и перестав натягивать тесную перчатку, что требовало, по-видимому, больших усилий, так как она от старанья изо всех сил сжала свои алые губы; она шла в церковь.

- Шестьдесят! - задыхаясь, крикнул Джозеф Пурграс.

- Семьдесят! - надбавил Мун.

- Пятьдесят девять! - поправил муж Сьюзен Толп.

- Овцы из загона вырвались, - сказал Фрей.

- На клеверный луг! - подхватил Толл.

- На молодой клевер!? - сказал Мун.

- Клевер! - простонал Джозеф Пурграс.

- Раздует их от него, кишки вспучит, - пояснил Генери Фрей.

- Это уж как пить дать, - подтвердил Джозеф.

- Пропадут все ни за что, если их сейчас же не согнать да не спустить ветры, - сказал Толл.

У Джозефа от огорчения по всему лицу пролегли глубокие борозды и складки. У Фрея от сугубого отчаяния весь лоб покрылся сетью морщин, перекрещивающихся вдоль и поперек, словно прутья садовой решетки. Лейбен Толл поджал губы, и лицо у него точно окаменело. У Мэтью отвисла нижняя челюсть, а глаза ни секунды не оставались на месте, словно их дергала изнутри какаято мышца, заставляя перебегать то туда, то сюда.

- Да, - заговорил Джозеф, - сижу это я себе дома, только взял Библию "Послание к Ефесянам" поискать, а сам думаю: ничего у меня, кажись, кроме коринфян, да фессалонийцев, в моем драном Завете не осталось, гляжу Генери: "Джозеф, говорит, овцы клевером объелись".

У Батшебы в такие минуты мысль мгновенно претворялась в слово, а слово переходило в крик. Тем более что она еще не совсем успокоилась после того, как Габриэль Оук своими рацеями вывел ее из себя.

- Довольно, перестаньте, вот олухи! - крикнула она и, швырнув в прихожую свой зонтик и молитвенник, бросилась бегом туда, где произошло бедствие. - Идут ко мне, вместо того чтобы сразу согнать овец! Вот дубины!

Глаза у нее потемнели и сверкали, как никогда. Батшеба отличалась скорее демонической, чем ангельской красотой; и она бывала особенно хороша, когда сердилась, а сейчас это было тем более заметно благодаря роскошному бархатному шитью, в которое она только что нарядилась перед зеркалом.

Все старики скопом бросились за ней на клеверное поле. Джозеф на полдороге отстал и опустился на землю в полном изнеможении, словно его совсем доконала эта жизнь, которая день ото дня становится все невыносимее.

Оживившись, как всегда, от ее присутствия, все быстро рассыпались по полю и окружили пострадавших овец. Большая часть из них уже лежала на траве, и их невозможно было заставить подняться. Их перенесли на руках, а остальных перегнали на соседнее поле. Здесь через несколько минут свалилось еще несколько овец в таком же беспомощном и тяжком состоянии, как и другие.

У Батшебы сердце разрывалось от жалости, так больно было смотреть, как лучшие образцы ее первого молодого стада корчатся в судорогах

...раздутые, отравы наглотавшись.

У многих на губах выступила пена, они дышали часто и прерывисто, и животы у всех страшно вздулись.

- Ах, что же мне делать, что делать? - беспомощно повторяла Батшеба. Несчастные животные эти овцы, вечно с ними что-то случается! Я в жизни не видела ни одного стада, с которым в течение года чего-нибудь не приключилось.

- Есть такое одно средство, только оно и может их спасти, - сказал Толл.

- Какое, какое? Ну, говорите скорей.

- Им надо проколоть бок такой штукой, она для того и приспособлена.

- Вы можете это сделать? Или я?

- Нет, мэм. Ни нам, ни вам этого не суметь. Надо знать, где проколоть. Кольнешь чуть левее или правее, попадешь не туда и заколешь овцу. И пастухи-то сами этого не умеют.

- Значит, они так и погибнут, - сказала она упавшим голосом.

- Есть только один человек у нас здесь, он это может сделать, - сказал только что подошедший Джозеф. - Будь оп здесь, он бы их всех поднял.

- Кто это? Сейчас же пошлите за ним.

- Пастух Оук! - сказал Мэтью. - Этот на все руки мастер.

- Это верно, - подтвердил Джозеф.

- Правильно, только он и может, - поддакнул Лейбен Толл.

- Как вы смеете называть это пня в ыоем присутствии, - возмутилась Батшеба. - Я же вам сказала, чтобы вы не заикались о нем, если хотите остаться у меня. Ах! - воскликнула ока, просияв. - Фермер Болдвуд, вот кто должен знать.

- Нет, мэм, - отозвался Мэтью. - Тут на днях две из его отборных овец объелись вики, вот то же с ними било, что и с этими. Так он тут же в спешном порядке верхового прислал за Гэбом. Гэб их и спас. Правда, у фермера Болдвуда есть такая штука, которой колют. Этакая полая трубка с иглой внутри. Верно я говорю, Джозеф?

- Правильно, полая трубка, - подтвердил Джозеф, - она самая.

- Да, это, стало быть, тот самый инструмент, - задумчиво промолвил Генери Фрей с невозмутимостью восточного мудреца, которого не смущает бег времени.

- Так что же вы стоите здесь да твердите ваши "стало быть" да "правильно", - взорвалась Батшеба. - Сейчас же ступайте и приведите кого-нибудь спасать овец.

В полной растерянности они разбрелись в разные стороны, чтобы привести, как им было ведено, кого они сами не знали. Через одну-две минуты все скрылись за воротами. Батшеба осталась одна с подыхающим на ее глазах стадом.

- Ни за что не пошлю за ним, ни за что, - решительно сказала она.

Одна из овец забилась в мучительных судорогах, вытянулась и прыгнула высоко в воздух. Это был чудовищный прыжок. Она тяжело рухнула наземь и больше не двигалась.

Батшеба подбежала к ней. Овца была мертвая.

- О! Что же мне делать? Что делать? - застонала Батшеба, ломая руки. Я не хочу посылать за ним! Не буду!