Тихий американец - Грэм Грин

– Был у тебя мсье Виго? – спросила Фуонг.

– Да. Он ушел минут пятнадцать назад. Фильм был хороший? – Она уже приготовила в спальне трубку и теперь зажигала лампу.

– Очень грустный, – сказала она. – Но краски такие нежные. А зачем приходил мсье Виго?

– Задать мне кое-какие вопросы.

– О чем?

– О том, о сем. Не думаю, чтобы он стал меня еще тревожить.

– Больше всего я люблю фильмы со счастливым концом, – сказала Фуонг. – Будешь курить?

– Да. – Я лег на кровать, и Фуонг принялась орудовать иглой.

– Девушке отрубили голову.

– Странная идея! Зачем?

– У них была французская революция.

– А-а… исторический фильм. Понятно.

– Все равно, он очень грустный.

– Стоит ли огорчаться? Ведь это история.

– Ее возлюбленный вернулся к себе на чердак в ужасном горе и написал песню, – понимаешь, он был поэт. И скоро те, кто отрубил его девушке голову, стали распевать его песню. Это была Марсельеза.

– Что-то не очень похоже на историю.

– Он стоял в толпе, когда они пели, и у него было такое печальное лицо, а когда он улыбался, оно становилось еще грустнее: он думал о ней. Я плакала, и моя сестра тоже.

– Твоя сестра? Вот не поверю!

– Она очень впечатлительная. Там был этот противный Гренджер. Совсем пьяный, – он все время смеялся. Не понимаю, над чем: в картине не было ничего смешного. Наоборот, нам было очень грустно.

– Я его не виню. У него есть чему радоваться. Мне рассказывали сегодня в «Континентале», что его сын вне опасности. Я ведь тоже люблю счастливые концы. – Выкурив две трубки, я откинулся назад, подперев голову кожаной подушечкой, и положил руку Фуонг на колени. – Ты счастлива?

– Конечно, – сказала она небрежно. Я не заслуживал более вдумчивого ответа.

– У нас все совсем как прежде, – солгал я. – Как год назад.

– Да.

– Ты еще не купила ни одного нового шарфа. Сходи завтра в магазин.

– Завтра праздник.

– Ах да, совсем забыл.

– Распечатай свою телеграмму, – сказала Фуонг.

– Я и о ней забыл. Мне сегодня не хочется думать о газете. Все равно уже слишком поздно посылать материал. Расскажи лучше про фильм.

– Возлюбленный хотел спасти ее из тюрьмы. Он тайком принес туда одежду мальчика и мужскую шапку, такую, как у тюремщика, но когда она выходила из ворот, у нее рассыпались волосы, и все закричали: «Аристократка! Аристократка!» Мне кажется, что тут в фильме неправильно. Надо было ей убежать. Тогда бы они оба заработали много денег на его песне и уехали за границу, в Америку или… Англию, – добавила она, как ей казалось, очень хитро.

– Пожалуй, я все-таки прочту телеграмму, – сказал я. – Дай бог, чтобы мне завтра не пришлось ехать на Север. Мне хочется спокойно побыть с тобой.

Она вытащила конверт из-за банок с кремом. Я распечатал телеграмму и прочел:

«Снова думала над твоим письмом точка Поступлю неразумно как ты и надеялся точка Просила адвоката начать дело о разводе мотивируя тем что ты меня бросил точка Да хранит тебя бог любящая Элен».

– Тебе надо будет ехать?

– Нет, – сказал я. – Мне не надо будет ехать. Прочти. Вот тебе и счастливый конец.

Она спрыгнула с кровати.

– Но это замечательно! Я сейчас же пойду к сестре. Она будет так рада. Знаешь, что я скажу: «Смотри – кто я, по-твоему, такая? Я – вторая миссис Фулэр».

Напротив, на книжной полке, словно портрет молодого человека с короткой стрижкой и черной собакой у ног, стояла «Миссия Запада». Теперь уж Пайл никому не причинит вреда. Я спросил Фуонг:

– Ты очень по нем скучаешь?

– По ком?

– По Пайлу. – Странно, что даже теперь, даже ей я не мог назвать его по имени.

– Мне можно уйти?. Ну, пожалуйста. Сестра будет так рада.

– Как-то раз ты произнесла его имя во сне.

– Я никогда не помню снов.

– Вы так много могли с ним успеть. Он был молод.

– Ты тоже не стар.

– А небоскребы? А Эмпайр стэйт билдинг?

Она сказала, чуточку поколебавшись:

– Я хочу поглядеть на Чеддерское ущелье.

– Это тебе не Большой каньон. – Я притянул ее к себе на кровать. – Прости меня, Фуонг.

– За что?. Такая замечательная телеграмма. Сестра…

– Ладно, ступай к сестре. Но сначала поцелуй меня. – Ее рот скользнул по моему лицу, и она исчезла.

Я думал о том первом дне, когда Пайл сидел подле меня в «Континентале», с тоской поглядывая на аппарат для содовой воды в кафе-молочной напротив. После его смерти все пошло у меня гладко. Но как бы я хотел, чтобы существовал тот, кому я мог бы выразить всю свою горечь.