Тихий американец - Грэм Грин

Фуонг окликнула меня с кровати, сказав, что трубка готова.

– Минуточку, – попросил я.

«Если бы я хотел лицемерить, – продолжал я, – то мог бы встать в благородную позу, изобразить, что все это мне нужно ради кого-то другого. Но это неправда, а мы привыкли говорить друг другу только правду. Я прошу ради себя, ради себя одного. Я люблю одну женщину, люблю очень сильно, мы прожили с ней больше двух лет. Она была мне предана, но может, я знаю, без меня обойтись. Если я с ней расстанусь, она некоторое время, вероятно, слегка погорюет, но трагедии для нее не будет. Она выйдет за кого-нибудь замуж, обзаведется семьей. Глупо, что я все это тебе пишу: сам подсказываю тебе ответ. Но именно потому, что я говорю правду, ты можешь поверить, что потерять ее – для меня смерти подобно. Я не прошу тебя „рассудить здраво“ (ведь здравый смысл и так есть только у тебя) или „быть милосердной“ (милосердие – непомерно большое слово для того, о чем я прошу, да и не так уж я заслуживаю милосердия). Наоборот, я прошу у тебя безрассудства – поступка, несвойственного твоему характеру. Я хочу, чтобы ты (тут а задумался, какое бы выбрать слово, и так его и не нашел) чутко ко мне отнеслась и, не рассуждая, сделала бы то, о чем я прошу. Знаю, что тебе было бы легче дать опрометчивый ответ по телефону, чем посылать его на расстояние в тринадцать тысяч километров. Если бы ты протелеграфировала мне одно слово: „Согласна“!

Когда я кончил письмо, мне показалось, что я долго бежал и у меня с непривычки болят все мускулы. Пока Фуонг готовила трубку, я прилег на кровать. Я сказал:

– Он молод.

– Кто?

– Пайл.

– Разве это так важно?

– Я бы женился на тебе, Фуонг, если бы мог.

– Верю, но сестра почему-то сомневается.

– Я написал жене и попросил дать мне развод. Раньше я не делал такой попытки. А вдруг что-нибудь выйдет?

– Ты всерьез думаешь, что выйдет?

– Нет, но все может быть.

– Не волнуйся. Возьми трубку, покури.

Я затянулся, а она стала готовить вторую трубку. Я спросил ее:

– Твоей сестры на самом деле не было дома?

– Я ведь тебе сказала, что не было.

Глупо делать ее жертвой правдоискательства, – этой страсти людей Запада, к которой они привержены не меньше, чем к алкоголю. Из-за виски, выпитого с Пайлом, опиум подействовал слабее обычного.

– Я солгал тебе, Фуонг, – сказал я. – Меня отзывают на родину.

Она положила трубку.

– Но ты не поедешь?

– Если я откажусь, на что мы будем жить?

– Я поеду с тобой. Мне хочется повидать Лондон.

– Ты будешь чувствовать себя там скверно, если мы не поженимся.

– Ну, а вдруг твоя жена даст тебе развод?

– Может быть.

– Я все равно поеду с тобой, – сказала Фуонг. Она верила в то, что говорит, но когда она снова взяла трубку и принялась разогревать шарик опиума, я увидел, как в ее глазах промелькнул целый хоровод мыслей.

– А в Лондоне есть небоскребы? – спросила она. Как я любил Фуонг за ее простодушие! Она могла солгать из вежливости, со страха и даже ради выгоды, но у нее никогда не хватило бы коварства скрыть свою ложь.

– Нет, – сказал я, – чтобы увидеть небоскребы, тебе придется поехать в Америку.

Она бросила на меня быстрый взгляд, заметив свою ошибку. Разминая опиум, она стала беззаботно болтать: о том, какие платья станет носить в Лондоне, где мы там поселимся, какое там метро (она читала о нем в романах), о двухэтажных автобусах; полетим мы на самолете или поедем морем…

– А статуя Свободы… – начала было она.

– Нет, Фуонг, статуя Свободы тоже в Америке.