Неуютная ферма - Стелла Гиббонс

– Думаю, нам стоит объясниться начистоту, – перебила Флора. – Так будет гораздо проще. Мне не нужна ферма. Совсем не нужна. И даже… – она чуть было не сказала, что не может вообразить человека, которому это ферма нужна, но побоялась задеть чувства Рувима, – такая мысль мне и в голову не приходила. Я ничего не понимаю в сельском хозяйстве и понимать не хочу. На мой взгляд, им должны заниматься люди, которые в нем разбираются, например, ты. Только представь, сколько глупостей бы я понаделала, если бы взялась за уборку живохлебки и за все остальное. Никто в мире не гридлил бы хуже меня, уж в это-то ты поверишь?

Вторая серия судорог, чуть более сложных, чем в первый раз, прошла по лицу Рувима. Он уже почти открыл рот, но так и не заговорил – только резко поставил чашку, в упор взглянул на Флору и, тяжело ступая, вышел из кухни.

Встреча, начавшаяся так хорошо, закончилась неудачно, однако Флора не унывала. Очевидно, кузен хотел ей поверить, даже если не поверил сразу, а значит, половина битвы выиграна. Он почти поверил уже тогда, когда она удачно заметила, что не взялась бы гридлить. Помешала лишь его всегдашняя подозрительность. В следующий раз она повторит, что не претендует на «Кручину», и Рувим оставит последние сомнения.

Огонь теперь горел весело и ярко. Флора зажгла свечу, которую принесла из спальни, и взялась за шитье, чтобы скоротать время до ужина. Она шила себе нижнюю юбку и украшала ее мережкой.

Чуть позже, пока она мирно шила, со двора вошел Адам. Для защиты от дождя на нем была шляпа, утратившая – бог весть в каких доисторических закоулках времен – все обычные атрибуты формы, цвета, размера и даже те смутные врожденные ассоциации, которые позволяют опознать шляпу как шляпу, так что теперь она больше напоминала некое загадочное природное образование-паразит – мох, губку или древесный гриб.

Адам двумя пальцами держал пучок терновых веточек, видимо, только что сорванных во дворе. Он нес их перед собой, как фонарь.

Входя в кухню, старик пристально глянул на Флору из-под полей шляпы, однако ничего не сказал, только принялся укладывать веточки на полке над раковиной. Закончив с этим, он снова посмотрел на Флору, но та продолжала шить. Старик еще раза два переложил веточки, откашлялся и забормотал:

– Теперь хватит до Михайлова дня. Ничего нету супротив терновой веточки. Наломал хоть воз и живи без забот. Старый ворон мимо не каркнет, а из пуста дупла либо сыч, либо сова.

Очевидно, Адам не забыл совета касательно посудной щеточки. Когда он, шаркая, вышел из кухни, Флора напомнила себе, что непременно надо купить ему такую щеточку, когда следующий раз окажется в Воплинге.

Она еще додумывала эту мысль, когда послышались шаги и вошел молодой человек. Очевидно, это был Сиф.

Флора подняла голову и спокойно улыбнулась:

– Здравствуй. Ты Сиф? Я твоя кузина Флора Пост. Боюсь, к чаю ты опоздал, разве что сам заваришь себе свежего.

Он подошел к ней с тягучей грацией леопарда и облокотился о каминную полку. Флора сразу поняла, что такого приглашением к чаю не смутишь.

– Что ты шьешь? – спросил Сиф.

Он явно надеялся, что это окажутся панталоны. Флора спокойно расправила складки нижней юбки и ответила, что это скатерть на журнальный столик.

– А… женские штучки, – бархатисто пророкотал Сиф (Флора не поняла, для чего ему понадобилось понизить голос на пол-октавы). – Все женщины одинаковые. Цацкаются со своими финтифлюшками да стреляют глазами в мужчин, а на самом деле им нужна наша кровь, сердце из нашей груди, наша душа и гордость.

– Вот как? – спросила Флора, вынимая из рабочей шкатулки ножницы.

– Да. – В его низком голосе слышались резкие обертоны, странным образом гармонирующие с легкой хрипотцой, словно в природном крике ласки или горностая. – Вот что женщины хотят от мужчины – его жизнь. Им только и надо, что окрутить его своими цацками да взглядами, а когда он уже не в силах шевельнуться от страстной тяги, бурлящей в его крови, знаешь, что они делают?

– Боюсь, что нет, – ответила Флора. – Тебя не затруднит передать мне вон ту катушку с каминной полки, рядом с твоим ухом? Спасибо.

Сиф машинально передал катушку и продолжал:

– Они съедают его, как паучихи. Вот что делают женщины – если мужчина им позволяет.

– Надо же, – заметила Флора.

– Да, но я сказал: «Если мужчина им позволяет». А я… я не позволяю. Я съедаю их сам.

Флора сочла, что сейчас уместнее всего будет уважительно промолчать. Да ей и нечего было ответить. Она участвовала в подобных разговорах (на вечеринках в Блумсбери и в Челтнемских гостиных[16]) и знала, что они, по сути, расстановка фигур на шахматной доске, до того как начнется настоящая игра. А если (как в ее случае) один из участников играть не настроен, а думает только, не выпить ли на ночь теплого молока, то и сам разговор не имеет смысла.

Правда, в Блумсбери и в Челтнеме джентльмены не говорили прямым текстом, что едят женщин в порядке самозащиты, но, очевидно, они подразумевали то же самое.

– Ты шокирована, да? – спросил Сиф, неверно истолковав ее молчание.

– Да, по-моему, это ужасно, – добродушно согласилась Флора.

Он зло рассмеялся: так шипит ласка, впиваясь зубами в кроличью шею.

– Ужасно… да! Все вы одинаковые. Ты такая же, как другие, при всех твоих городских вытребеньках. Этакая паинька, словечка криво не скажет. Ты ведь не поняла половины того, что я говорю?

– Боюсь, что я вообще не слушала, но наверняка это было очень интересно. Обязательно расскажи мне как-нибудь подробнее про твою работу… Чем ты занимаешься по вечерам, когда не… э… когда не ешь людей?

– Я хожу в Пивтаун, – нехотя отвечал Сиф. Темное пламя его мужского самодовольства немного приугасло.

– Играть в дартс? – спросила Флора. Она читала А.П. Герберта[17].

– Вот еще… стану я играть в детские игры со старичьем! Нет. Я хожу в синематограф.

Что-то в интонации последних слов, в той протяжной, почти любовной ноте, которая прорезалась в хрипловатом голосе Сифа, заставило Флору положить шитье на колени и поднять голову. Она задумчиво вгляделась в его неправильные, но красивые черты.

– В синематограф? И тебе нравится?