Шапками закидаем! От Красного блицкрига до Танкового погрома 1941 года - Владимир Бешанов

Поднявшись на второй этаж, комендант попросил меня подождать в одной из комнат, пока он доложит Гудериану. Я решил снять кожанку и разговаривать с Гудерианом не как гость, зашедший на минуту, а как хозяин, начальник гарнизона города Бреста.

Несколько минут я разглядывал развешанные по стенам большого зала прекрасные картины Рембрандта, Ренуара; в промежутках между полотнами замечательных французских мастеров висели портреты нарядных князей Радзивиллов, Сангушко, ясновельможных гетманов Польши Потоцкого и Сапеги. Но вот в дверях зала появилась группа военных. В окружении офицеров шел маленький сухонький генерал. Это и был Гудериан. Я поднялся навстречу. Генерал остановился, начал речь. Сначала старый лис заговорил о большой радости, с которой он в моем лице приветствует Красную Армию, затем пропел дифирамбы росту экономического могущества Советской России, перешел к перечислению заслуг Красной Армии в борьбе с многочисленными врагами, отдал должное «исконной дружбе с незапамятных времен» двух близких соседей – немцев и русских – и закончил здравицей Красной Армии.

Как старый многоопытный дипломат, я продумывал ответное слово, пока пожилой полковник переводил на русский язык речь Гудериана. Свое приветствие я произнес почти по той же схеме, что и Гудериан, но особенно хвалил действия его моторизованного корпуса в «операциях» в Австрии и Польше. «Знаменательно, – сказал я, – что автор теории «танки решают все» лично руководит танковыми боями немецкой армии».

После обмена речами мы поздоровались, уселись в кресла у небольшого круглого столика. Начался светский разговор двух «друзей-врагов». Гудериан осведомился о состоянии моего здоровья и о здоровье моей семьи. Я похвалил его моложавый вид, молодцеватость его походки, чем он явно остался доволен, затем выразил уверенность, что и его семья пребывает в добром здравии. Потом обменялись любезными приглашениями: он звал меня в Берлин, а я его – в Москву. Сроков приезда ни он, ни я не уточняли.

Сначала разговаривали через переводчика, а потом перешли на французский язык, беседа потекла живей. Гудериан сел на своего конька: стал рассказывать, что легло в основу его книги «Внимание, танки!» и сколько его, безусловно, правильная теория сохранила немецкой крови в минувших тяжелых боях. Я вежливо поддакивал, но вскользь не преминул заметить, что теория действий танковых эшелонов во всей глубине обороны противника не нова. Напомнил ему, что впервые она была разработана советской военно-научной мыслью в первой половине 30-х годов.

– Мне помнится, – задумчиво сказал я, – что статьи об этом появились и в немецких журналах.

Старик, явно задетый за живое, на какой-то миг смутился, но тут же взял себя в руки и, оставив мои замечания без ответа, стал яростно доказывать, что в современном бою главное – танки. О действиях пехоты и артиллерии отзывался, как о неизбежном зле. Захлебываясь, он говорил о победе над Польшей, обвиняя поляков в развязывании войны, описывал работу Генерального штаба германской армии как организатора и пропагандиста новых форм боя, в результате которых достигнуты молниеносные победы в Польше.

Я согласился, что в развитии теории современного боя заслуги германского Генерального штаба бесспорные, но в отношении Польши, заметил я, мне вспоминается русская пословица: «Лежачего не бьют!»

– Я не понимаю, дорогой генерал, – взволнованно сказал Гудериан.

– Это все очень просто, – спокойно сказал я. – Кому неизвестно, что польские правители и военщина преклонялись перед всем французским. Французская армия как в тактике, так и в стратегии продолжает оставаться на уровне 1914 года, недооценивая новые средства борьбы: танки и авиацию. Поверив в миф о непреодолимости линии Мажино, их Генеральный штаб до сих пор почивает на лаврах побед Первой мировой войны.

– Согласитесь, генерал, что разгромить чванливых польских генералов с их отсталой, небольшой армией для хорошо подготовленных, вооруженных современной техникой немцев не представляло особого труда. Я позволю себе усомниться, – продолжал я, – что разгром польской армии был особенно труден для сравнительно многочисленных и хорошо подготовленных немецких дивизий. Ведь мощным танкам и авиации противопоставлены войска с блестящими саблями в руках. Нельзя отрицать того, что планы германского Генштаба тщательно разработаны, но раз танки совершали каждый день стокилометровые марши, значит, шли без боев. Я хотел еще раз напомнить об исторической истине, что идеи глубокой операции детально еще в 30-е годы разработаны в Красной Армии, в трудах известного нашего теоретика Триандафиллова. О действиях танковых групп в оперативной глубине противника с одновременным взломом всей его обороны сказано было в уставах нашей армии еще в 1933 году…

– Позвольте вернуться к разбору столь интересных исторических вопросов в нашу следующую встречу, – перебил меня Гудериан, видя, что его апломб и категоричность суждений на меня не действуют. – Сейчас я хотел бы, с вашего позволения, уточнить вопросы о параде на улицах Бреста в честь германских войск, уходящих из города, в честь большой дружбы советского и германского народов.

– Дружба наших народов, дорогой генерал, не подлежит никакому сомнению. Что же касается парада, о котором вы только что изволили сказать, мне не все ясно. Какой парад вы имеете в виду? – спросил я.

И тут же перед моими глазами промелькнула картина: генерал Гудериан выводит на парад полки, две недели отдыхавшие в Бресте. Солдаты и офицеры начищены до блеска, материальная часть сверкает, а я веду по городу утомленных, не успевших привести себя в порядок танкистов. Городские обыватели будут говорить: «Вот немцы – настоящая западная культура, у них порядок, дисциплина…» Нет, старый лицемер, на парад ты меня не подобьешь! – решил я.

– Как какой парад? Парад немецких войск и ваших славных танкистов, – ответил Гудериан.

– Простите, господин генерал, но я все же вас не понимаю. В моем представлении, парад войск – это экзамен их строевой сколоченности, подтянутости и блеска формы. Но посудите сами, генерал, разве я могу вывести на парад свою танковую бригаду после 120-километрового ночного марша? Парадная форма находится в тылу, а вы по своему опыту знаете, что тыловые части всегда далеко отстают от танкистов. «А ля гер ком а ля гер!» – «На войне как на войне!» – говорят французы. Я не могу вывести людей и танки без того, чтобы не привести их в должный вид.

– Если я правильно вас понял, вы, генерал, хотите нарушить соглашение нашего командования с командованием немецких войск? – ехидно спросил меня Гудериан.

«Ишь, куда гнет, гад!» – подумал я про себя, но, вежливо улыбаясь, ответил:

– Нет, соглашение, заключенное моим командованием, для меня непреложный закон. Нарушать его я не собираюсь. Заключив соглашение, мое и ваше командование не имело в виду устраивать такой парад, в котором одна часть войск будет дефилировать после длительного отдыха, а другая – после длительного похода.

– Пункт о парадах записан в соглашении, и его нужно выполнять, – настаивал Гудериан.

– Этот пункт соглашения мы с вами должны выполнить так, – в категорической форме предложил я, – в 16 часов части вашего корпуса в походной колонне, со штандартами впереди, покидают город, мои части, также в походной колонне, вступают в город, останавливаются на улицах, где проходят немецкие полки, и своими знаменами приветствуют проходящие части. Оркестры исполняют военные марши.