Первая мировая. Во главе "Дикой дивизии". Записки великого князя Михаила Романова - Владимир Хрусталев

Кроме упомянутых английских подводных лодок, прибывших в Россию в 1915 г., в составе русского флота на Балтике действовали еще несколько английских подводных лодок, поступивших позднее, а именно: «Е-18» и «Е-19», а также четыре малые лодки: «С-26», «С-27», «С-32» и «С-35». Они составляли отдельный дивизион с плавбазой «Двина» (бывший крейсер «Память Азова») и базировались в Ревеле. Английские подводные лодки потопили ряд германских кораблей: крейсера «Принц Адальберт», «Гела», «Ундине» и несколько миноносцев, а также подорвали линейный корабль «Поммерн» и линейный корабль «Мольтке».

Посещения императором Николаем II воинских частей, а также жизнь в Ставке Верховного главнокомандующего временами попадали в кинохронику и показывали публике в кинотеатрах. Сеансы кинематографа демонстрировались достаточно регулярно и в самой Ставке в Могилеве. Так, например, штабс-капитан М.К. Лемке делился своими впечатлениями о таком просмотре:

«Сегодня в городском театре в присутствии царя и наследника был один из многих сеансов кинематографа Скобелевского комитета. Ставились два комических номера, и затем военные: кое-что из жизни Северного фронта, парады царя в Могилеве и наша группа с ним. Были великие князья Дмитрий Павлович, Георгий Михайлович и Борис Владимирович. Царь с наследником сидел в средней, губернаторской ложе, великие князья, Фредерикс, Воейков и другие – в ложах по сторонам; некоторые свитские были в партере. Алексеев был вдали, в стороне от свиты, но в том же ярусе, где ложа царя; с ним Пустовойтенко. Смешно смотреть, как Фредерикс, стоя за перегородкой, отделявшей его от царской ложи, все время заглядывал за нее и в ту ложу, где был Воейков. Как он стар и уродлив в своей припомаженной моложавости. Здесь же лейб-медик Федоров. У наследника есть гувернер-француз, который снят в фильме, изображающем домашнюю прогулку мальчика, вообще же его никогда не видно. Наследник шалит в саду, но как-то мертво, не живо. Наша группа хороша. Странно как-то видеть самого себя на экране. В антрактах мы все должны были вставать и становились лицом к царю, не получая приказа садиться до новой ленты»^[371].

Один из подобных сеансов кинематографа в Царской Ставке приведем также в описании жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича:

«4 ноября наследник был в кинематографе. На экране было показано, как он играл в саду со своей собакой Шот. Он остался очень недоволен собой. “Это очень мне не нравится, – заявил он. – Я занимаюсь здесь какими-то пируэтами. Шот и тот ведет себя умнее, чем я. Я не хочу, чтобы меня показывали в таком виде”»^[372].

Не остались без внимания события в Царской Ставке у встревоженных различными слухами (особенно о сепаратном мире) иностранных дипломатов. Французский посол в России Морис Палеолог с удовлетворением записал в своем дневнике:

«Праздник Георгиевских кавалеров дал императору повод еще раз подтвердить свою решимость продолжать войну; он обратился к армии с воззванием, которое оканчивается так:

“Будьте твердо уверены, что, как я уже сказал в начале войны, я не заключу мира, пока последний враг не будет изгнан из нашей земли. Я заключу мир лишь в согласии с союзниками, с которыми мы связаны не только договором, но и узами истинной дружбы и кровного родства. Да хранит вас Бог”.

Это самый лучший ответ на предложение о мире со стороны Германии, переданное через посредничество герцога Гессенского и графа Эйленбурга»^[373].

Подобные слухи о заключении сепаратного мира тревожили не только союзников по Антанте. В России также этот вопрос часто возбуждался оппозицией с целью достижения своих интересов в борьбе с царским правительством за реальную власть. В Ставке в Могилеве опасались в свою очередь заключения сепаратного мира между Францией и Германией. Ложные слухи периодически возникали вновь и вновь. Воюющие стороны, таким образом, пытались внести смуту и посеять подозрительность в рядах своих противников.

По воспоминаниям дворцового коменданта генерал-майора В.Н. Воейкова:

«В октябре графом Бенкендорфом была в Лондоне подписана новая декларация, по которой пять союзных держав приняли на себя обязательство не подписывать отдельного мира; текст этой декларации был выработан Антантою, опасавшеюся заключения Россией сепаратного мира»^[374].

По статистическим данным Царской Ставки (в Могилеве), на учете в России на 1 декабря 1915 г. значилось всего 1 200 000 человек пленных. Штабс-капитан М.К. Лемке упоминает на тот момент более конкретные сведения по учету среди военнопленных: 1193 офицера и 67 361 солдат германской армии; 16 558 офицеров и 852 356 нижних чинов австрийцев^[375].

Французский сенатор Поль Думер (1857–1932) прибыл в 1915 г. с визитом в Россию. По свидетельству штабс-капитана М.К. Лемке, служившего в штабе Царской Ставки, 30 ноября состоялся визит высокого гостя в Могилев:

«Приехал французский министр без портфеля Поль Думер, представился царю и затем был им направлен к Алексееву. Еще не легче: французы просят нас дать им солдат – у них все людские запасы истощаются… Они не могут дать нам сюда своей техники, а потому просят нас дать туда наших людей. Алексеев говорил с ним долго, и они договорились, что так как послать во Францию полки нельзя – это может быть очень чревато и внутренними у нас событиями, и по военным соображениям нежелательно, да и командный состав нам самим нужен, – то к нам приедут французские генералы и офицеры, мы дадим им для опыта один полк, составив его из небольшого числа знающих французский язык офицеров, и попробуем, выйдет ли что-нибудь из такой затеи. Если да, то можно будет сформировать несколько полков и дивизий и уже послать их во Францию. Как раз во время этого разговора Алексеев получил телеграмму от исп. должность начальника Генерального штаба Беляева, в которой тот высказал свой отрицательный взгляд на дело»^[376].

В начале декабря 1915 г. император Николай II вместе с цесаревичем собирался посетить гвардейские части на фронте, однако произошло неожиданное препятствие. Воспитатель цесаревича Пьер Жильяр делился воспоминаниями об этом случае реальной угрозы жизни Наследнику Престола:

«Утром в день нашего отъезда, в четверг 16 декабря (по новому стилю. – В.Х.), у Алексея Николаевича, простудившегося накануне и схватившего страшный насморк, после сильного чихания открылось кровотечение носом. Я послал за профессором Федоровым, но ему не удалось вполне остановить кровотечение. Мы пустились в путь, несмотря на это происшествие, потому что все было приготовлено для прибытия Государя. Ночью болезнь ухудшилась; температура поднялась, и больной слабел. В три часа утра профессор Федоров, испуганный ложившейся на него ответственностью, решился послать разбудить Государя и просить вернуться в Могилев, где он мог бы в лучших условиях ухаживать за ребенком.