Первая мировая. Во главе "Дикой дивизии". Записки великого князя Михаила Романова - Владимир Хрусталев

20–27 марта 1916 г. – м. Копычинце.

Моя дорогая Наташечка, я только что перечитывал твое письмо, и я с грустью вижу, что ты пришла к убеждению, что мой характер неприменимый к жизни и самый несчастный, я не буду этого опровергать. Конечно, у нас совсем разные характеры и взгляды на вещи. Может быть, ты и бываешь всегда права, а я не прав. Главная же разница в наших характерах та, что ты гораздо строже судишь людей, нежели я это делаю. Мне всегда кажется, что можно многого добиться в жизни мирным путем, без резких выходок и без особых порч отношений с людьми. Ведь вот единственно в этих вопросах (к величайшему моему горю) мы и расходились во мнениях с тобой до сих пор. Если я старался до сего времени так действовать, то исключительно для твоей же пользы и делал это по внутреннему чувству убеждения, а вовсе не потому, что я тебе мало верю, или нарочно делаю против твоего желания; мне очень грустно, что ты так думаешь! – Нет, повторяю, что я до сих пор действовал только по убеждению. Что же касается будущего, т. е. чтобы я действовал так, как ты мне посоветуешь, конечно, я могу так поступать, но боюсь за некоторые последствия. Боже мой! Неужели ты думаешь, что мне легко бывало поступать (иногда) против твоих желаний? Нет, это была для меня каждый раз новой страшной музыкой, тем более, что я заранее знал, что иду на разрыв отношений с тобой, т. е. на самое худшее, что со мной может случиться в жизни. Хотя я плохо выражаю свои мысли, но надеюсь, что ты поймешь то, что я хочу сказать, мою мысль и чувство. Право, Наташа, я так буду счастлив уехать с тобой куда ты только пожелаешь, подальше от всех и всего; у меня никаких других ни желаний, ни стремлений нет, как только уехать и жить с тобой в добрых отношениях, чтобы ты меня любили снова так, как раньше, хотя я боюсь, что этого никогда не будет, потому что утерянная любовь не может никогда вернуться. Ведь это так, скажи мне совсем откровенно, ты меня больше не можешь любить по-прежнему? – Помнишь, ты мне часто говорила, что я так уверен в твоей абсолютной любви ко мне и что из-за этого будто бы совсем не ценю твоей любви. Но это не так, я более всего на свете ценил твою такую большую любовь ко мне и был спокоен и счастлив, теперь же, когда все это изменилось, я совершенно потерял почву под ногами, кроме того, чувствую себя очень несчастным и одиноким, и никто мне помочь в этом горе не может. Такое состояние уже давно длится, началось оно постепенно, т. е. я точно даже не сумею сказать, когда оно началось. Потом ты мне тоже говорила, что я совсем не ревнивый. На это я тебе всегда отвечал, что пока нет никаких причин, то и чувство ревности не может быть. Твоя же дружба в прошлом году с Д[митрием], не могу сказать, чтобы она меня оставила равнодушным. Да, сложная вещь жизнь человека, часто бывает непонятна и страшно подумать, что ждет каждого впереди. Буду все-таки надеяться на то, что мы сговоримся во всем и будем хорошо жить, но т. к. молодость уже прошла и любви (с твоей стороны) больше нет, то поживем, по крайней мере, в мире и в согласии, – «Как Вы спали сегодня Наталия Сергеевна? Спасибо Михаил Александрович, получше и под ложечкой не так болело». – Как это глупо, что я только что написал! – Я очень надеюсь, что ты лучше себя чувствуешь и лучше спишь, а что касается доктора, то непременно выбери себе одного и не меняй его, это очень важно для лечения. Я сожалею, что ты не признаешь Котона, а он хорошо понимает дело и очень, очень внимательно относится к больному. – Я сплю плохо, просыпаюсь всю ночь, как всегда, когда без тебя. – Относительно прошений я напишу [Н.П.] Лавриновскому и об определении известной суммы в год на благотворительность; я давно сам об этом думал, но, конечно, забывал об этом сказать. – Ты пишешь, что в России даже страшно жить благодаря дезорганизации, я знаю, что почти во всем большая поруха, но это все можно со временем наладить, потому что у нас всего много, а вот в Германии, несмотря на великолепную организацию, они очень и очень начинают чувствовать разного рода недостатки. На днях [Я.Д.] Юзефович показывал интересную открытку, полученную от его знакомого артиллерийского офицера, который в плену у германцев, – он пишет условно, но смысл тот, что дела у них очень неважные и им страшно тяжело приходится и чтобы Россия продолжала бы войну, во что бы то ни стало. Сегодня мне тоже показывали открытку нижнего чина, присланную из Германии, и он почти то же самое пишет. Конечно, нам всем очень тяжело, но надо продолжать войну, а не то все сделанное до сих пор пойдет насмарку и через несколько лет снова будет война с Германией. Теперешнюю войну можно назвать «война за мир». Что это с бедной Ольгой Павловной [Путятиной] и чем она больна? Я очень надеюсь, что ничего опасного нет. Пожалуйста, передай ей мои лучшие пожелания и привет, а также и Капнистам и Шлейферам. Интересно ли было вчера в балете? – Я только что получил от тебя известье о кончине бедной Юлии Сергеевны [Матвеевой]. Ужасно жаль бедного и дорогого Алешу, у него столько горя за последнее время. Она, кажется, вообще была довольно слабого здоровья? – В твоем письме ты пишешь, что я сам виноват в том, что нахожусь так далеко от тебя и что я не желал лучше устроиться. Это, верно, винить в этом мне никого нельзя, хотя Государь знал о моем желании быть при нем в Ставке. Но тут вопрос моей совести, мне как-то совестно в такое время быть, где-то в тылу, когда русский народ (настоящие труженики и лучшие люди) проливает свою кровь за страну и за будущий мир. Для меня, конечно, единственное лишение в настоящее тяжелое время это разлука с тобой, которая для меня является равносильной смерти; я так беспокоюсь за тебя, так тоскую и извожусь вдали от тебя, что долго такой жизни я не перенесу, вот по этим всем причинам, или вероятнее, по этой причине и я буду просить Государя меня взять к себе в Ставку. Я в том письме упомянул конец июня, потому что к тому времени будет около 4–5 месяцев командования мной корпусом. Сегодня мы узнали, что нас еще дальше ставят в резерв, т. е. в Россию, севернее и недалеко от Поскурова. Моя большая мечта, если только удастся освободиться мне к Пасхе, то прилететь в милое Брасово. Боже мой, какая это будет огромная радость, там с тобой встретиться, а еще лучше, если ты приедешь меня встречать в Киев. Хотя я всегда люблю жить надеждами, все же я боюсь забегать настолько вперед. – Перейдем мы на новую стоянку через неделю; вообще, сообщение там будет удобное, т. к. близко от Проскурова. – Письмо это я начал писать утром, затем немного писал до обеда и вот теперь перед сном заканчиваю мое писание. Днем [В.А.] Вяземский и я ездим верхом по лесу. Я, кажется, тебе в том письме писал, что здесь великолепный лес, граб, дуб, липа и береза, множество всюду цветов, местами белые подснежники, местами синие перелески и, наконец, крокусы (mauve), а белых мало. Птиц также очень много, и их пение так мне напоминает наши милые и родные Гатчинские места в лесах и в парках. Через три недели и у вас начнется такая же весна, как теперь у нас. Погода очень хорошая, много солнечных дней и иногда бывают почти летние дни. Теперь прощусь с тобою, моя дорогая Наташечка, нежно тебя прижимаю к себе и целую тебя всю, как бывало в хорошее прежнее время.