Четыре любви маршала Жукова. Любовь как бой - Валерия Орлова

Все кончилось. Теплые вечера на деревне, громкие песни, пляски, покос. Егору настала пора возвращаться в город. Ах, чего бы он не отдал в этот момент, чтобы остаться дома еще хоть на денек! Хоть на лишний час. Однако время не терпит.

Уезжал Егор с тяжелым сердцем. Особенно тягостно было смотреть на пожарище, где копались несчастные люди. Бедняги искали, не уцелело ли чего. Егор сочувствовал их горю, так как сам знал, что значит остаться без крова. Вспомнились ему годы нищенства, когда вся семья спала в маленьком сарае. Как упрямо они прижимались друг к другу, ютились, боясь холодов.

По дороге Егор вновь засмотрелся на фабрику. В Москву приехал рано утром. Поздоровавшись с хозяином, рассказал о пожаре в деревне и показал прожженный пиджак. К его удивлению, хозяин даже не ругался. Егор ощутил внезапный прилив благодарности.

Потом выяснилось, что ему просто очень повезло. Накануне хозяин очень выгодно продал партию мехов и на этом крепко заработал.

– Если бы не это, – сказали тогда Егору, – быть тебе выдранному как сидоровой козе.

В конце 1912 года ученичество кончилось. Егор стал подмастерьем. Тогда хозяин поинтересовался его планами: что Егор дальше думает желать, останется ли в мастерской или пойдет на квартиру?

– Если останешься при мастерской и будешь по-прежнему есть на кухне с мальчиками, то зарплата тебе будет десять рублей; если пойдешь на частную квартиру, тогда будешь получать восемнадцать рублей.

Жизненного опыта у Егора было маловато, и, подумав, он сказал, что останется жить при мастерской. Видимо, хозяина это вполне устраивало, так как по окончании работы мастеров всегда находилась какая-либо срочная, не оплачиваемая работа. Прошло немного времени, и Егор решил: «Нет, так не пойдет. Уйду на частную квартиру, а вечерами лучше читать буду».

На Рождество Егор вновь съездил в деревню. Он был уже самостоятельным человеком, зарабатывал деньги, работал в хорошем месте, а это было очень ценно, так как годы бедствий на всю жизнь оставили шрамы в его душе.

Именно в тот приезд Егор узнал о судьбе Мани и очень расстроился.

Зато Егор мог с гордостью рассказать о своей работе. Хозяин доверял ему, видимо, убедившись в его честности. Он часто посылал Егора в банк получать по чекам или вносить деньги на его текущий счет. Ценил он молодого человека и как безотказного работника и часто брал в свой магазин, где, кроме скорняжной работы, ему поручались упаковка грузов и отправка их по товарным конторам.

Егору нравилась такая работа даже больше, чем в мастерской, где, кроме ругани между мастерами, не было слышно других разговоров. В магазине – дело другое. Там приходилось вращаться среди более или менее интеллигентных людей, слышать их разговоры о текущих событиях.

Мастера мало читали газеты, и, кроме Колесова, никто в мастерской не разбирался в политических делах. Скорняки вообще отличались тогда своей аполитичностью. Исключение составляли одиночки. Мастер-скорняк жил своими интересами, у каждого был свой мирок. Некоторые всякими правдами и неправдами сколачивали небольшой капиталец и стремились открыть собственное дело. Скорняки, портные и другие рабочие мелких кустарных мастерских заметно отличались от заводских, фабричных рабочих, от настоящих пролетариев своей мелкобуржуазной идеологией и отсутствием крепкой пролетарской солидарности.

Заводские рабочие не могли и мечтать о своем деле. Для этого нужны были большие капиталы. А они получали гроши, которых едва-едва хватало на пропитание. Условия труда, постоянная угроза безработицы объединяли рабочих на борьбу с эксплуататорами.

Политическая работа большевистской партии сосредоточивалась тогда в среде промышленного пролетариата. Среди рабочих кустарных мастерских подвизались меньшевики, эсеры и прочие псевдореволюционеры. Не случайно в 1905 году и во время Великой Октябрьской революции в рядах восставшего пролетариата было мало кустарей.

В 1910–1914 годах заметно оживились революционные настроения. Все чаше и чаще стали вспыхивать стачки в Москве, Питере и других промышленных городах. Участились сходки и забастовки студентов. В деревне нужда дошла до предела в результате разразившегося в 1911 году голода.

Как ни плоха была политическая осведомленность мастеров-скорняков, все же многие знали о расстреле рабочих на Ленских приисках и повсеместном нарастании революционного брожения. Федору Ивановичу Колесову изредка удавалось доставать большевистские газеты «Звезда» и «Правда», которые просто и доходчиво объясняли, почему непримиримы противоречия между рабочими и капиталистами, между крестьянами и помещиками, доказывали общность интересов рабочих и деревенской бедноты.

В то время Егор слабо разбирался в политических вопросах, но ему было ясно, что эти газеты отражают интересы рабочих и крестьян, а газеты «Русское слово» и «Московские ведомости» – интересы хозяев царской России, капиталистов. Когда Егор приезжал в деревню, уже сам мог кое-что рассказать и объяснить своим товарищам и мужикам.