Владимир Маяковский. Роковой выстрел. Документы, свидетельства, исследования - Леонид Кацис

В ранних вещах М-го личное физическое бессмертие осуществляется вопреки научному опыту. «Студенты! Вздор, все, что знаем и учим! Физика, химия и астрономия – чушь» («Вознесение М – го»). В это время наука для М-го – праздное искусство ежесекундно извлекать квадратный корень, бесчеловечное собирательство окаменелых обломков позапрошлого лета. И только тогда памфлетический «Гимн ученому» превращается в подлинный восторженный гимн, когда он усмотрел в «футуристическом мозге Эйнштейна», в физике и химии грядущего – чудотворные орудия человеческого воскрешения. «Волга человечьего времени, в которую нас, как бревна в сплав, бросало наше рождение, бросало барахтаться и плыть по течению, – эта Волга отныне подчиняется нам. Я заставлю время стоять и мчать в любом направлении и с любой скоростью. Люди смогут вылазить из дней, как пассажиры из трамваев и автобусов… Ты можешь взвихрить растянутые тягучие годы горя, втянуть голову в плечи, и над тобой, не задевая и не раня, сто раз в минуту будет проноситься снаряд солнца, приканчивая черные дни». (Это у М-го самые хлебниковские слова.)

Но каковы бы ни были пути к бессмертию, образ бессмертия в поэтической мифологии М-го неизменен: нет для него воскресения без воплощения, без плоти, – бессмертие не может быть потусторонним, оно нерасторжимо с землей. «Я для сердца, а где у бестелых сердца?!.. Уставился наземь… Бестелое стадо, ну и тоску ж оно гонит!» («Человек»). «Здесь на земле хотим – не выше жить и не ниже – всех этих елей домов лошадей и трав» («Мистерия-буфф»). «Я во всю – всей сердечной мерою – в жизнь сию – сей мир – верил, верую» («Про это»). Вечно-земное – мечта М-го. Эта земляная тема круто противопоставлена всяческой надмирной бесплотной абстракции, она дана в поэзии М-го и Хлебникова в сгущенном физиологическом воплощении (даже не тело, а мясо); ее предельное выражение – задушевный культ зверья и его животной мудрости.

«Встают из могильных курганов, мясом обрастают схороненные кости» («Война и мир») – это не только художественная реализация прибакулочной схемы. Будущее, воскрешающее людей настоящего – это не только поэтический прием, не только мотивировка причудливого сплетения двух повествовательных планов. – Это сокровеннейший миф Маяковского.

С неуклонной любовью к чудотворному будущему М. соединяет неприязнь к ребенку, что на первый взгляд с этим фанатическим будетлянством едва ли совместимо. Но в действительности – навязчивый мотив отцененавистничества, «родительский комплекс» уживается у Достоевского с почитанием предков, с благоговением перед традицией, и точно так же в духовном мире М-го с отвлеченною верой в грядущее преображение мира закономерно сопряжена ненависть к дурной бесконечности конкретного завтрашнего дня, продолжающего сегодняшнее («календарь, как календарь!»), неугасимая вражда к той «любвишке наседок», которая снова и снова воспроизводит нынешний быт. М. мог абстрактно учесть творческое призвание «малышей коллектива» в неоконченном споре со старым, но его же передергивало, когда в комнату вбегал всамделишный малыш. В конкретном ребенке М. не узнает своего же мифа о будущем. Это для него лишь новый отпрыск многоликого врага. Именно поэтому маниловские Аристид и Фемистоклюс нашли себе достойное продолжение в детообразных гротесках замечательного киносценария М-го «Как поживаете»^[247]. А его юношеское стихотворение «Несколько слов обо мне самом» начинается строкой «Я люблю смотреть, как умирают дети». Здесь детоубийство возведено в космическую тему: «Солнце! Отец мой! Сжалься хоть ты и не мучай! Это тобою пролитая кровь моя льется дорогою дольней». В том же солнечном окружении, извечным и одновременно личным мотивом снова проходит «детский комплекс» в «Войне и мире»: