На войне как на войне. "Я помню" - Артем Драбкин

Но в это время немцы нанесли ответный удар, и в конце сентября мы оказались в полном окружении. Естественно, полностью прекратилось снабжение боеприпасами, продовольствием, медикаментами, и вскоре мы получили приказ отойти на исходные рубежи. Нашему полку поручили прикрывать отход дивизии. А надо сказать, что от полка к этому времени оставалось только около сотни солдат и всего пять командиров, старшим из которых был я, капитан… Выполнив задачу, мы с большим трудом, истощенные и уставшие, но все-таки вышли вместе с тяжелоранеными к сборному пункту.

Но оказалось, что никакого «коридора» там не было и в помине, а ведь там собралось несколько десятков тысяч солдат… Но от такого известия вся эта масса войск превратилась в неуправляемую толпу, которая никому не подчинялась… Слышны были только ругань, стоны раненых и крики о помощи попавших в трясину, но на них никто не обращал внимания… Положение усугублялось еще и тем, что вокруг этого пятачка были болота, и разбежаться было нельзя. А немцы постоянно обстреливали и бомбили эту толпу… Буквально каждый, каждый осколок находил себе цель… Трудно передать словами ад, творившийся там… Это была настоящая фабрика по производству человеческого мяса…

И вдруг на разбитую машину поднялся невысокий, худой человек в форме полковника и крикнул: «Кто желает идти на штурм немцев у Черной речки – за мной!» Задохнулся и добавил: «Кому повезет, будет жить». И эта серая масса людей всколыхнулась, поднялась и двинулась по болоту на немцев… Огонь был фактически в упор, напирающие сзади бойцы бежали по трупам погибших… Этот ужас невозможно описать словами… Фактически задавили немцев своими телами…

И все-таки на небольшом участке мы прорвались, и, несмотря на сильнейший фланговый огонь, достигли наших позиций. Но буквально все поле было покрыто телами наших солдат… И я хочу подчеркнуть, что этой толпой никто не командовал, каждый действовал на свой страх и риск, и выжили только те, кому сказочно повезло…

А в пункте сбора выяснилось, что от нашего полка осталось всего 7 (!) человек… Я до сих пор помню их поименно: комендант штаба Симяков, хирург полка Мария Ивановна, санинструкторы Вера и Аня, солдаты Трусов и Вакуленко, и я, полковой инженер… И все… Но сколько всего прорвалось из пошедших на прорыв наших солдат, я даже приблизительно сказать не могу, так как мы были настолько измождены, что сразу легли спать. Ни сил, ни воли не осталось и в помине, у меня даже не было сил доложить о прибытии. Но поспать мне не дали…

Меня разбудили и отвели в палатку к представителю СМЕРШа, с которым я, кстати, был знаком. И он стал задавать мне вопросы, не доходившие до моего уставшего сознания. Не перешел ли кто из наших солдат к немцам, и прочую ерунду. И меня просто поразило и взбесило, что его совсем не интересовало, сколько нас уцелело и как мы вышли из окружения… Видит Бог, что ни до того случая, ни после я матом никогда не ругался, но в тот раз я просто не выдержал и крикнул ему: «Пошел ты на …» и пошел спать… Конечно, такое поведение могло иметь для меня роковые последствия, и мысленно я уже представлял себя в штрафном батальоне. Но мне всю жизнь везло на хороших людей.

На следующий день меня вызвали к начальнику СМЕРШа полковнику Руденко, и встреча с ним не предвещала ничего хорошего… Но он задал мне только один вопрос: почему я повел так себя с его подчиненным? Я подробно рассказал ему, как все было, объяснил, в каком я находился состоянии и что нам довелось пережить, а он, к моему удивлению, меня очень внимательно выслушал. В конце разговора он встал и попрощался со мной так душевно и тепло, что я понял – все будет хорошо. А того уполномоченного, который пытался меня допросить, я так больше никогда и не видел. Кстати к вопросу о СМЕРШе. Кроме этого случая, я с ним особо и не сталкивался, их представители, конечно, в частях были, но глаза особо не мозолили и занимались своей работой.

Хотя нет, был еще один случай. Еще когда я служил командиром роты, то меня, как представителя части, направили для участия в показательном процессе военно-полевого суда. Судили молодого солдата, который в боях местного значения дрогнул. Во время заседания он все оправдывался: «Разрешите мне искупить вину, может, я немца убью…» Но «тройка» уперлась, нашли на ком свою суровость показывать… А я молодой еще был, глупый. Меня потом еще мой политрук, которому у нас дали прозвище Костыльтрест, сильно распекал: «Тебе что, жить надоело? Хочешь, чтобы тебя «врагом народа» сделали?» Но в тот раз я решился написать в протокол свое особое мнение, чтобы дать этому солдату возможность исправиться, так как особой его вины я там не видел. И оказалось, что эта моя запись имеет юридическое значение, и это дело нужно рассмотреть еще раз. И во время повторного рассмотрения дела командир нашей дивизии так сказал: «Я этого офицера не знаю, но он думает правильнее, чем вы. Пусть этот солдат даже никого не убьет, но от того, что он пойдет в атаку, и то пользы будет больше». В общем, спасли мы его, не дали расстрелять.

Но Черная речка и Синявино – это названия, которые навсегда остались в моем сердце. До сих пор эта трагедия помнится мне во всех подробностях… Участие в попытке прорыва – это самая трагическая военная операция, в которой мне довелось участвовать за всю войну…

Мы, оставшиеся в живых в той мясорубке, еще долго находились в шоковом состоянии, но интересно, что именно после выхода из окружения у меня вдруг появилось страстное желание жить.

В январе 1943-го нас пополнили, в основном сибиряками, и поставили в оборону вдоль Черной речки. Там мы простояли в обороне до мая 1943-го, сдерживая попытки немцев перерезать участок, соединявший Ленинградский и Волховский фронта. Хотя местность там была тяжелейшая, ниже уровня моря, и состоявшая из болот и торфяных полей. Поэтому вместо траншей мы возводили насыпные земляные заборы, гати для артиллерии.

– А на передовой вы знали, какое тяжелейшее положение было в Ленинграде?

– Знали. Не так подробно, как сейчас, конечно, но то, что в городе страшный голод и прямо на улицах лежат много трупов, это мы знали. Ведь некоторым бойцам по разным делам приходилось ездить в город, и, приезжая оттуда, они нам рассказывали страшные подробности…

У нас было мало боеприпасов, особенно снарядов, но мы все знали, что горожанам еще тяжелее. И еще зимой сорок первого от нашего пайка хлеба в 600 граммов 100 граммов мы пожертвовали ленинградцам, и если не ошибаюсь, то буквально пару недель отдавали и еще по 100 граммов. Зима сорок первого и весь 1942 год – это был самый тяжелый период войны. Было очень тяжело во всех смыслах, но зато морально стало полегче, так как у нас уже появились первые победы. Но случаев, чтобы от голода умирали солдаты, я не знаю. Знаю, что от авитаминоза многие страдали «куриной слепотой», это да, но от голода никто не умер.

У нас был такой эпизод, кажется, зимой 41-го. На передовую пожаловала инспекция с проверкой, во главе с самим Ворошиловым. И эта группа проверяющих в окопах нарвалась на солдат, которые ели НЗ, нам его в первое время еще выдавали. Он их спрашивает: «Вы что, НЗ едите?» Те растерялись, это же нарушение, но он им сказал: «Ничего, ничего, я бы тоже так делал». Вообще у нас к нему относились с уважением и даже с любовью. Хотя сейчас, когда читаешь, как его критикует Жуков…