Москва и Россия в эпоху Петра I - Михаил Вострышев

1

В начале сентября 1707 года по пыльному и широкому шляху Задонской степи двигался полк солдат. Их усталые ноги, обутые в башмаки с тупыми широкими носками, с трудом поднимаясь и не соблюдая такта, с каким-то ожесточением били сухую и твердую, как железо, землю. Знойное солнце невыносимо пекло. Чистое небо резало глаза своей ослепительно сверкающею лазурью. На бурой выжженной степи, дремавшей в тяжелой истоме, далеко кругом не было видно ни кустика. Лишь кое-где одиноко торчал из засохшего, приникшего к земле ковыля серый дымчатый полынок да оголенные сибирьки с маленькими, покрытыми пылью листочками.

Строительство Санкт-Петербурга

Дом Петра I в Санкт-Петербурге

Нестройный, однообразно шлепающий шум солдатских шагов как-то странно гармонировал с пустынным однообразием степи, не внося оживления в нее и как будто не нарушая ее мертвой тишины, царствующей кругом. Серая пыль тяжело и невысоко поднималась из-под ног и садилась на истомленные и суровые солдатские лица, на их темно-зеленые потертые мундиры, на короткие штаны и чулки, и всему давала серый однообразный колорит.

Сзади скрипело несколько телег полкового обоза, поднимая густую и тяжелую пыль, которая долго потом стояла в воздухе, медленно и словно нехотя опускаясь на дорогу.

Далеко впереди ехал командир полка, полковник князь Юрий Владимирович Долгорукий, в сопровождении пяти казачьих старшин и десяти офицеров. Князь сидел верхом на высокой карей лошади, вспотевшей и низко державшей шею. Он был невысокий полный человек лет сорока с небольшим. Широкое, сытое, несколько обрюзгшее его лицо с толстым, коротким и красноватым носом, с крупными бритыми губами и двойным сизым подбородком было некрасиво и жестко.

Рядом с ним ехал на рыжей степной лошади старшина Ефрем Петров – красивый казак лет пятидесяти, с широкой светло-русой бородой, в серой папахе и в красном кармазинном казачьем кафтане. Он помахивал своей дорогой плеткой с ручкой, окованной серебром, и глядел кругом, беззаботно и весело посвистывая.

– А что, скоро Шульгин? – спросил князь у Ефрема Петрова, доставая из кармана трубку.

– Теперича скоро. Вон энтот пригорок перевалим, как раз и станицу увидим.

– Григорий Машлыкин! – широко улыбаясь и растягивая бритые и сизые губы, крикнул князь старшине, ехавшему на серой круглой лошадке немного в стороне от дороги.

Старшина в огромной куньей шапке с алым верхом обернул к нему свое сухое бронзовое лицо с острым ястребиным носом и с серой узенькой бородкой.

– Покурим, что ли?.. А? – сказал Долгорукий.

– Кури, кури, государь мой! Как-то ты на том свете закуришь, погляжу я…

– Эх, ты! – шутливо воскликнул князь, закуривая трубку. – Тоже законник, а не знает, что сам преподобный Гавриил табак курил.

– Тьфу!

Князь залился громким раскатистым хохотом, довольный сколько собственной остротой, столько и раздражением Григория Машлыкина, человека старого завета, упрекавшего князя и офицеров за брадобритие и за табак и развлекавшего всех своей желчной ворчливостью.

– А вон и Шульгинская станица, – сказал Ефрем Петров, когда они въехали на пригорок.