Харбин - Евгений Анташкевич

Сашик повернулся на бок, под ним что-то скрипнуло, и он проснулся: спать на этом дреколье было больше невозможно.

Рядом сопел Гога.

Они с Гогой вовсе и не собирались спать, просто, когда после отъезда машин с китайскими полицейскими оставшиеся во дворе люди стали располагаться на ночь, они, на всякий случай, тоже принесли несколько ящиков, и Сашик был уверен, что для него это вполне обычное, нормальное дело – провести ночь у костра, а не дома в постели. Уже несколько лет подряд, когда он вступил в «Костровое братство», они уезжали в лагерь на станцию Барим, разбивали несколько небольших палаток, сидели у огня, пекли в золе любимую картошку, пели про неё песню и другие песни, потом старший подавал команду, и они укладывались спать. Вначале некоторые дети привозили с собой настоящие походные раскладные кровати на низких ножках, и Сашик тоже; но потом оказалось, что таким богатством располагают не все, и на общем собрании было решено, что для всех должны быть одинаковые условия, раз их отряд называется «братство». Тогда и выделился Гога, он рассказал, что прочитал о том, что если на землю уложить лапник, а в большие матрацы, сшитые из толстого полотна, набить сухой травы, то на этом можно спать, как на перине. После этого его сразу выбрали товарищем вожака отряда, а когда тот окончил гимназию и стал студентом, вожаком выбрали Гогу. Так и сложилось – в отряде у всех было всё и всё было одинаковое, и галстуки скроили из одного пёстрого куска материи, которую и выбирала, и разрезала, и подшивала Гогина мама. Потом собрали деньги и всем купили тёплые одеяла.

Гога сопел.

После того как Михаил Капитонович дал команду людям разделиться и большая часть пошла спать в здание склада, Сашик подумал, что это касается и их тоже, но Гога потянул его за рукав и шепнул, что они останутся во дворе и никто их не прогонит, а «команда» может поступить в любой момент. Сашик сделал вид, что «это само собой разумеется», однако про себя он знал, что мало что понимает во всём том, что происходит; он хотел попросить Гогу что-то объяснить, но тот имел такой важный вид, что Сашику стало неловко.

Они остались у костра; сидевшие рядом люди и с ними Михаил Капитонович обсуждали что-то не очень понятное, как бывает, когда что-то слышишь из середины разговора. Гога сидел серьёзный, а Сашику было неловко в этот разговор вмешиваться. Через некоторое время Гога, так и не представив его никому и ни с кем не познакомив, опустил подбородок на грудь и начал сопеть, потом сон стал одолевать Сашика, и в конце концов они оба пригрелись на ящиках.

Гога сопел, это было привычно, в лагере они всегда спали рядом. Сашик повернулся на другой бок, ящики заскрипели, как ему показалось, на весь двор. Тот бок, с которого он повернулся, горел, раздавленный на шершавых твёрдых досках, когда же он всё-таки приноровился на другом боку, то стал думать – открывать ему глаза или нет. Совсем недалеко от него горел костёр, и оттуда в замёрзшую спину дышало тепло, а к груди, несмотря на плотно прижатые локти, подлезал холод, и та часть тела, которой было тепло, хотела спать, и поэтому открывать глаза не хотелось, а если думать про холод и открыть глаза, то ни сна, ни тепла уже не будет.

– А что это за мальчики? – услышал Сашик голос от костра.

– Тот, который спит, – Игорь Заболотный из гимназии Христианских молодых людей… – Сашик сразу узнал голос ответившего, он принадлежал Михаилу Капитоновичу. – А тот, который ворочается, наверное, его друг, я этого точно не знаю.

– Утром узнаем! Нам чужие и лишние не нужны, – сказал первый голос.

– Узнавайте, воля ваша, Константин Владимирович, а только чужих здесь нет, – сказал Михаил Капитонович.

Сашик понял, что у костра разговаривают два человека, они не спят, может быть, они дежурят, а может быть, есть какая-нибудь другая причина; но только он понял, что только что говорили о них с Гогой.

Он открыл глаза – перед глазами было темно. В темноте угадывались какие-то сделанные руками человека предметы: прямые вертикальные палки штакетника, огораживающего небольшой палисадник с пятнами высоких кустов между домом с аркой и складом и очертания самой арки, где они все недавно стояли. Внутренность арки была самой тёмной из всего, что Сашик сейчас видел перед собой; ему представилось, что темнее арки может быть только небо.

«Хотя там, наверное, звёзды, если нет облаков!»

– Интересно! – снова услышал он. – Решатся завтра китайцы или не решатся? Вторые сутки здесь стоим, – произнёс человек, которого Михаил Капитонович назвал Константином Владимировичем.

– Какая нам разница? Можем ещё постоять, хоть трое, хоть больше суток! Не привыкать! Нам всё это – всё равно!

– Не скажите, Михаил Капитонович! Есть сведения, что Мельников как раз проводит собрание своей агентуры, и сейчас генконсульство набито людьми из Коминтерна, отовсюду приехали почти сто человек, есть гости даже из Советов!

– А хоть бы и так, так что?

– А то! – В голосе собеседника Михаила Капитоновича слышались ирония и удовольствие одновременно. – А то, что сам Мельников, как генеральный консул, пользуется экстерриториальностью, а его подручные – нет! Он нам не нужен – он дипломат; он нам ничего не скажет; а его агентура – голые, им защититься нечем: их-то и можно будет пощупать – кто чего знает! – Говоривший это хлопнул в ладоши и потёр ими одна об другую.

– Тише, господин Родзаевский, нам ещё рано будить людей, – сказал Михаил Капитонович.

– Да, да! – ответил тот, которого Михаил Капитонович назвал господином Родзаевским.

Над костром повисла тишина, только зашуршал коробок, и послышалось, как чиркнула спичка.

«Сейчас будет вспышка!» – подумал Сашик и закрыл глаза. Когда-то ещё в лесу он понял, что с закрытыми глазами он лучше слышит, особенно ночью; и сейчас он слышал, как затрещал табак прикуриваемой папиросы, как с тихими хлопками от спички, которой стали махать, оторвалось пламя, как на утоптанную землю двора упала сама спичка, как, затягиваясь, вдохнул и через секунду выдохнул дым тот человек, который только что закурил, и тут Сашику показалось, что он всё понял. «Да ведь мы сейчас на Большом проспекте, между Ажихейской и Гиринской. – Он заворочался. – А на Гиринской генеральное консульство СССР!»