Царствование императора Николая II - Сергей Ольденбург

Разумеется, этот шаг не соответствовал настроениям руководящих французских кругов; но едва ли можно было отрицать за русским царем право принимать меры для обеспечения своего тыла, когда Франция – также на юридически безупречном основании – так недавно вошла в тесное соглашение с союзницей Японии, причем это бесспорно отразилось и на русских интересах во время морской войны.

Бьеркский договор как союз трех материковых держав против Англии вполне соответствовал тем воззрениям, которые государь неоднократно высказывал начиная с весны 1895 г. Но в данный момент он имел еще одно, гораздо более непосредственное значение. Государь подготовлял возможность продолжения войны с Японией. Союзный договор вступал в силу только после окончания войны; это побуждало Германию желать приемлемого для России мира. Но если бы война все-таки возобновилась, то, при наличии Бьеркского договора, нападение Германии на Россию можно было считать исключенным; государь мог рассчитывать добиться и обязательства не нападать и на Францию, особенно после перемен во французском кабинете.

Это открывало возможность переброски значительной части лучших перволинейных русских военных частей с западной границы на маньчжурский фронт. Такая переброска, произведенная в момент, когда у Японии начинали истощаться кадры, могла сравнительно быстро решить исход борьбы в пользу России.

Договор в Бьерке был сохранен в полной тайне – сначала даже от русского министра иностранных дел графа Ламздорфа. Вильгельм II, однако, сообщил о нем канцлеру Бюлову, и тот, считая договор невыгодным для Германии, неожиданно стал грозить своей отставкой (Бюлов возражал против условия о помощи только «в Европе», так как считал, что в случае войны с Англией помощь России должна была выразиться в походе на Индию. Вильгельм II со свойственной ему импульсивностью ответил канцлеру, что застрелится, если тот его оставит).

* * *

В начале июля в Москве собрался четвертый земский съезд. На нем впервые в лице князя Н. Ф. Касаткина-Ростовского, избранного курским земством, раздался голос правых. Но огромное большинство съезда было настроено еще левее, чем прежде. То, что было известно о «Булыгинском проекте», не удовлетворяло конституционные круги. Июньские вспышки не смутили земцев, а скорее убедили их в необходимости принять более резкий тон. «На реформу рассчитывать нечего, – говорил И. И. Петрункевич. – Мы можем рассчитывать на себя и на народ. Скажем же это народу. Не надо туманностей… Революция – факт. Мы должны ее отклонить от кровавых форм… Идти с петициями надо не к царю, а к народу». (Это заявление вызвало демонстративный уход со съезда трех правых делегатов.)

Съезд постановил обратиться с воззванием к народу и решил уполномочить свое бюро «в случае надобности входить в соглашение с другими организациями». Эта краткая формула вызвала больше всего прений и прошла только 76 голосами против 52. Она открывала возможность соглашений между земской организацией и другими, открыто революционными силами, в первую очередь Союзом союзов.

Государь был возмущен и встревожен такими решениями, принятыми через какой-нибудь месяц после приема делегации – после так лояльно и искренне звучавшей речи князя Трубецкого. Он поручил сенатору Постовскому запросить руководителей земских съездов – как понимать такое противоречие между словами и делами? Запрошенные лица доказывали, что никакого противоречия нет, что обращение к народу – только «новый шаг на прежнем пути»; а фактически руководившая июльским съездом группа «земцев-конституционалистов» прямо постановила: «Посылка депутации 6 июня представляется не актом земских конституционалистов, а актом коалиционного съезда, и результат ее ни в чем не связывает нас».

Таким образом, когда государь захотел снестись с «земскими людьми», которые приходили к нему с хорошими словами, – вдруг оказалось, что обращаться не к кому. Это оставило горький след в его душе и создало в нем убеждение, что на эти круги «положиться нельзя». Между тем сознательной неискренности тут не было ни с чьей стороны: земские съезды не были организованной силой; они бывали только орудием других, более сплоченных групп, и прежде всего Союза освобождения.

18 июля в Петергофе начались совещания по поводу проекта Государственной думы. В них участвовало несколько десятков человек – великие князья, министры, наиболее видные члены Госсовета, несколько сенаторов, а также известный историк профессор В. О. Ключевский. Председательствовал государь. Когда статья была достаточно обсуждена, государь объявлял, утверждает ли он ее или нет; это заменяло голосование.

Наибольшие споры вызвала статья, по которой проекты, отвергнутые Государственной думой, не могли представляться на утверждение государя: в этом усмотрели ограничение царской власти; статья была изменена.

Во время прений об избирательном законе некоторые члены совещания настаивали на том, чтобы можно было избирать и неграмотных, которые – элемент благонадежный и говорят «эпическим языком», – на что министр финансов В. Н. Коковцов с присущим ему сухим юмором заметил: «Не следует слишком увлекаться желанием выслушивать в Думе эпические речи неграмотных стариков… Они будут только пересказывать эпическим слогом то, что расскажут им другие». Требование грамотности для депутатов было сохранено.

Проект, обсуждавшийся в Петергофе с 19 по 26 июля, был затем опубликован в день Преображения и получил прозвание «закон 6 августа» или «Булыгинская дума». Он устанавливал совещательное народное представительство, имеющее право обсуждать проекты законов и государственную роспись, задавать вопросы правительству и указывать на незаконные действия властей путем непосредственного доклада своего председателя государю. Наряду с Думой сохранялся существующий Государственный совет как учреждение, имеющее опыт в разработке законов. Государь мог издавать законы и вопреки заключениям Думы и Совета; но обсуждение проектов в двух «палатах» давало возможность выяснить отношение общества, и можно было ожидать, что без серьезных оснований монарх едва ли стал бы действовать против ясно выраженного мнения выборных от населения.

Избирательный закон был всецело основан на идее лояльности крестьянства. Все крестьяне, а также землевладельцы могли участвовать в избрании выборщиков, которые затем сходились для выбора депутатов. В городах, наоборот, избирательное право было очень ограниченным; голосовать могли только домовладельцы и наиболее крупные плательщики квартирного налога. Рабочие и интеллигенция были почти совершенно исключены.

«Привлекши без всякого ценза огромную крестьянскую массу к выборам в Думу, – писало «Освобождение», – самодержавная бюрократия признала, что народное представительство в России может быть основано только на демократической основе…»

Закон 6 августа не вызвал восторга почти ни в ком: большинство общества не мирилось с совещательным характером Государственной думы, а в дворянских кругах были недовольны отказом от сословного начала при выборах и преобладанием крестьянских выборщиков. Некоторые правые круги были также недовольны тем, что евреи допускались к выборам на общем основании.

Государь надеялся, что крестьянская Дума будет соответствовать тому истинному облику русского народа, в который он продолжал глубоко верить.