Удивление перед жизнью. Воспоминания - Виктор Розов

Закопали маленькую хрупкую женщину. Похоронили Марию Ивановну Бабанову. Ай-ай-ай, зачем, за что…

Марии Ивановне было много лет – восемьдесят два, шел восемьдесят третий. А для меня она навсегда только юная, порывистая, звонкая. Другой не знаю, не хотел знать, не хочу.

Я не видел ее первых сценических шагов, только слышал рассказы очевидцев, читал. «Великодушный рогоносец», «Рычи, Китай». А еще раньше Людмила Андреевна Ямщикова рассказала о том, как она видела Бабанову в школьном спектакле. Роли не было, был пробег вдоль сцены Оленя или Лани, не помню точно. Девочка промчалась – и весь школьный зал единым дыханием выдохнул: «Ах!»

Народу на похоронах было мало, никакой толпы около театра имени Маяковского, так, двадцать – тридцать человек стояли у входа в какой-то нерешительности. На любой рядовой спектакль вечером в этот театр народу у подъезда бывает гораздо больше. Гроб стоял на сцене, и зрительный зал был неполон. Умирать надо во цвете славы. Тогда и шум, и толпа, и сенсация. Нелепо подумать, но если бы Мария Ивановна умерла в конце 30-х годов, когда блистала шекспировской Джульеттой, Дианой Лопе де Вега, арбузовской Таней, когда у всех перед глазами еще стоял феноменальный неврастеник-мальчик Гога из пьесы Файко «Человек с портфелем», фарфоровая Полинька «Доходного места» Островского, звенела погодинская Колокольчикова, – думаю, поклониться дивному таланту в Кисловский переулок стекались бы тысячи, а может быть, и десятки тысяч людей, все, кто видел ее хоть однажды.

Два имени блистали в те годы – Бабанова и Коонен, Коонен и Бабанова. Много было еще прекрасных актрис, но не равных в актерском искусстве. Уникалькые дарования не оставляют последователей, они могут породить только подражателей. Бабанова была единственной, единственной и остается в памяти истории, в памяти тех, кто ее видел в цветении. Сравнивать не с кем, нельзя и не надо.

Остается легенда. Это самый торжественный венок славы – легенда. Легенда о Мочалове, легенда о Комиссаржевской, легенда о Ермоловой. Не так давно я слушал в студии звукозаписи монолог Жанны д’Арк в исполнении Ермоловой. Не надо! Окаменелость. Я не верю своим ушам, но легенде я верю и не считаю несмышленышами тех студентов, которые выпрягали из кареты Марии Николаевны лошадей и рысью мчали ее на Тверской бульвар к дому. И хорошо, что еще не была изобретена во времена Мочалова магнитофонная лента, – я верю Белинскому.

Мария Бабанова

Как это ни парадоксально, но кино, телевидение, а часто и радио растаскивают славу артиста, особенно кинематограф. Да, в данное время в момент выхода на экран, если фильм удался, популярность огромна. Но потом… Идут годы, мы говорим своим детям о кумирах нашей Молодости. Они, дети наши, идут в кинотеатр повторного фильма и… начинают с подозрением относиться к нашему вкусу, к нашему времени, к нам самим. И в самом деле, сколько я был наслышан о Шаляпине не только как о гениальном певце, но и столь же великом драматическом артисте! Но когда своими глазами увидел его исполнение роли Ивана Грозного в «Псковитянке», отснятой на кинопленку, просто своим глазам не поверил. Лучше бы и не видел!.. Голосом в грамзаписи наслаждаюсь, хотя моя покойная тетушка, слышавшая Шаляпина живьем, неоднократно говаривала мне, когда я восторгался, слушая пластинки: «Витя, разве это Шаляпин, ничего общего!» И представьте себе, моей тетушке я верю. Легенда выше реальности.

Мария Ивановна Бабанова никогда не снималась в кино. Почему, не знаю. Не хотела. Может быть, боялась; возможно, не понимала его особенностей, а вполне вероятно, интуитивно чувствовала: этого не надо делать. «Я актриса театра, только театра, а не универсал». Я спрашивал Марию Ивановну, почему она не снимается в кино. Отвечала уклончиво или шутливо: «Не приглашают». Думаю, боялась. Она оберегала свое достоинство театральной актрисы с самой жесткой твердостью.

– Мария Ивановна, почему вы не согласились играть главную роль в пьесе Икс?

– А с чем я выйду на сцену? – И уже со злостью: – Что я буду говорить зрителю? Болтать слова?

– Но вы жалуетесь, что у вас мало работы.

С сарказмом:

– Нет, дорогой, уж лучше ничего!

Как блистательно репетировала она Юнгу в пьесе Корнейчука «Гибель эскадры»! С какой лихостью единым взмахом взлетала она на ствол корабельного орудия и с мальчишеским форсом скручивала цигарку, поплевывая на пальцы и рывком проводя языком по краю бумажного обрывка! Я видел, как она упорно, бесчисленное количество раз тренировала, отрабатывала все эти движения, становящиеся потом сущностью образа, казавшиеся такими естественными и непринужденными, будто родились именно только в это мгновение. Мария Ивановна показывала мне фотографии и письма юнг Черноморского флота, с которыми она в этот период завязала переписку, вглядывалась в их лица, старалась сквозь строчки писем понять что-то исключительное, свойственное и возрасту, и профессии этих полудетей, полубывалых парней. Да, жаль, что невозможно передать даже свой собственный восторг, который испытывал, глядя на Бабанову – Юнгу в период репетиций. Этот парнишка вызывал и улыбку, и восхищение. Виртуозность актерской работы, мастерство…

Бабанова работала с неслыханным упорством и точностью. Говоря современными образами, она сооружала корабль для космического полета. Одна! Никакого доверия своему таланту, только работа. Нам, простым смертным, казалось, что Бабанова уже достигла совершенства, самых границ возможного, но ее собственное дарование говорило: иди дальше, дальше, там есть нечто еще и еще! Ей была видна конечная цель, та, которая недоступна, невидима другим, только ей! Лишь в самые редкие минуты Бабанова была довольна своей работой, будь это спектакль или репетиция, а чаще не удовлетворена. И хотя зал шумел шквалом аплодисментов, лица зрителей светились восторгом, в глазах Марии Ивановны – недоверие к себе, беспокойство, даже тревога, идет какая-то лихорадочная самооценка проделанного.

Может быть, очень субъективно и даже несколько кощунственно (но я имел возможность бесчисленное количество раз наблюдать Марию Ивановну и на репетициях, и на спектаклях), выскажу затаенную мысль: Бабанова репетировала лучше, чем играла. Ее игра на сцене выше всяких похвал, но то, что она делала на репетициях, еще выше. Видимо, происходило это из-за предельно обостренного отношения к своей работе, но работе уже на зрителей. Чувство ответственности! Страх за талант! Доля свободы от ответственности на репетициях привносила дополнительно порцию счастья. Бабанова никогда не полагалась на вдохновение, оно обеспечивалось сделанностью. Как при плавке металла в доменной печи для того, чтобы ослепительный жидкий металл, после того как пробьется летка, хлынул в нужном направлении, строят специальные борозды из песка, подобно этим сооружениям строила рисунок роли и Бабанова. Лава кипела внутри, важно было дать ей направление, тогда и начнется извержение.

Подвижность внутреннего мира, мира эмоций, у Бабановой была абсолютная. Ей не надо было, как это случается с артистами более тугого склада, добиваться слез, гнева, влюбленности, страха, лукавства, негодования, – вся гамма человеческих чувств, как клавиатура безукоризненно настроенного рояля, была наготове, крышка открывалась свободно, оставалось только из этого хаоса чувств создать симфонию роли. Филигранность работы – особое свойство Бабановой. Дать в этот момент роли только пять граммов подозрительности, именно только пять, шесть – уже много, лишнее. И эта точность меры видна в глазах, в жесте, в повороте головы, в походке, во всем существе. Видна и точно, и ярко! Увидела, приняла, переварила – идет отдача. Как на первом курсе актерского факультета. Кстати, громадный режиссер и актер Алексей Денисович Дикий так и говаривал: «Самое главное и трудное на сцене – элементы первого курса. Они та опора, та площадка, на которой бурлит творчество».