Удивление перед жизнью. Воспоминания - Виктор Розов

Опять я лечу в Америку, в третий раз. Опять прильнул к окну и с высоты десяти тысяч метров смотрю на мою милую землю. Конечно, хотелось бы взглянуть на нее и из космического пространства, но – дудки! – на мою жизнь этого мне уже определенно не достанется. А говорят – красиво.

Снова повезло: Канзасский университет пригласил прочесть курс лекций о советской драматургии и театре последних двадцати пяти лет. Этот предмет я знаю во всей его подноготной. И снаружи, и изнутри. Готовиться к лекциям не надо.

Лечу один, даже без переводчика. Это уже совсем интересно.

Кто-то в США спросил:

– Вы прилетели один?

– Один.

– Совсем один?

– Совсем.

– Это что-то у вас новое.

Да, жизнь потихоньку развивается и когда-нибудь войдет в полную норму.

– Я даже с сыном должен был прилететь.

Радостно:

– Не пустили?

– Нет, – ответил я, – он только что начал работать после окончания института, и ему неудобно отпрашиваться в отпуск на два месяца. Конечно, разрешили бы, но потом все равно пошли бы разговоры: ну да, сыну Розова можно, а нам… Да и лететь он, дурачок, боится, поедем, говорит, пароходом. А я терпеть не могу дальних морских плаваний. Лучше уж грохнуться разом, чем из тебя будут вылезать кишки сутками, если качка.

Океан перелетели. Остановка в городе Гандер в Канаде – заправка горючим. Затем Нью-Йорк. И сразу пересадка на американский самолет. Посадка в Кливленде, и наконец Канзас-Сити. Но от него, оказывается, еще миль восемьдесят на машине в городок Лоренс, где и расположен Канзасский университет.

Я сижу в гостях у Джеральда Майколсона, потому что в Лоренсе еще только одиннадцать часов вечера. Следовательно, день, который в Москве начался и давно кончился, здесь продолжается. Майколсон говорит по-русски свободно, и мне с ним легко. Обаятельный человек, тактичный. Ведь это он все затеял. Сговорился с нашим Союзом писателей и своим государственным департаментом, что он ежегодно будет приглашать советских писателей для трехнедельного чтения курса лекций о советской литературе. Прошлый год ездил Юрий Трифонов, говорил о прозе, позапрошлый – Винокуров: поэзия, а нынче – я, драматург.

К моему приезду университетский театр даже подготовил пьесу «С вечера до полудня». Поставили очень хорошо. По-моему, спектакль получился лучше, чем в Москве в «Современнике» и даже чем в Ленинграде в БДТ. Как ни комично, в американском спектакле суть пьесы уловили вернее, и актеры играли более ансамблево. Они чувствовали дух дома, жили мыслями персонажей, болели их болями.

Не подумайте, что спектакль играл университетский кружок. Нет, в США при многих университетах есть театральный факультет, ну как у нас театральные школы при МХАТе, Малом театре или Театре имени Вахтангова. Это тоже высшее учебное заведение, и пьеса моя была дипломным спектаклем. Часть исполнителей уже куда-то определилась, хотя актеру в США устроиться на работу еще труднее, чем у нас. Но это же всегда мятущиеся и ищущие души. Молодой парнишка, игравший Альберта, учился сразу на двух факультетах – математическом и актерском.

– А зачем вы так делаете? – спросил я.

– Знаете, если не повезет в одном деле, авось в другом посчастливится.

Учился он уже семь лет, так как сам себе зарабатывал на учение и иногда отлучался для заработка. Хотя плата в Канзасском университете за обучение небольшая (три тысячи долларов в год; в других есть и восемь), все же их надо иметь. Пусть тебе повезет, дорогой!

Актерский факультет при университете располагает своими театральными залами, даже двумя: один на тысячу сто мест, другой – на триста. Есть и декорационные мастерские, и костюмерные, и бутафорские, все, что требуется настоящему профессиональному театру. И все это называется – студенческий театр.

Американские университеты устроены не так, как у нас. У нас это преимущественно одно большое здание. Там под территорию университета отводится часть города или почти весь город, как в Лоренсе, и на этой территории множество зданий разных факультетов и, конечно, здания библиотеки, музеев, клуба и прочее. И свой стадион. В Лоренсе пятьдесят тысяч жителей, из них двадцать пять тысяч – студенты, остальные в своем большинстве в той или иной степени обслуживают университет. Ну и стадион соответственно – на пятьдесят тысяч человек, чтоб никому не было обидно. Прекрасный стадион с синтетической правдоподобной зеленой травкой. Что там творится, когда по субботам идет игра в бейсбол с какой-нибудь командой другого, приезжего университета! Все зрители-болельщики разряжены в цвета своей команды. Два оркестра. Они играют какую-то победную музыку, если их команда выигрывает очко. Шум, гам, крики! Что-то похожее на цирковое представление или на карнавал. Университет, да и весь город в эти часы пустеют, а стадион облеплен тысячами автомобилей. Это и свои, и прикативших противников. В такие часы на каждом перекрестке по регулировщику, которых в будни и не видно. Да и зачем? Лоренс – городок претихий.

Я раньше в США в таких городках не бывал и счастлив, что увидел. К тому же была золотая осень. Все в зелени, в основном клены разных сортов, подобные тем, о которых я помянул в главе «Заветные зерна». На моих глазах они из зеленых превращались в чуть тронутые желтизной, потом оранжевели, краснели, делались светло– и темно-коричневыми. Сколько оттенков! Глаз невозможно было оторвать. И какие прозрачные дали! Воздух чист и хрустален. Выйду я из своей квартирки-домика и застыну в восхищении… И тишина. Идешь, а навстречу ни души. Идешь, идешь, и все, ни одного встречного. Где там прячутся люди, почему не шныряют, не рыщут по улицам как муравьи, не понимаю. Видимо, чем-то заняты. Пошел я вечерком прогуляться. Шел, шел, целый час, наверно, шел, и ни одного встречного. Так, прошуршит изредка мимо автомобиль, иногда длинный, роскошный. Думаешь, начальство едет, а потом соображаешь: нет, это же студент. И если подхожу к перекрестку, все машины останавливаются, ждут, на какую сторону я перейду. Я так усвоил правило пропускать машины и даже увертываться от них, что к этой вежливости перед пешеходом привык не сразу, даже, пожалуй, и не привык. Дойду до перекрестка, остановлюсь, и они стоят – вежливо, как вкопанные; потом уж я стыдливо перебегаю, чтобы их не задерживать, и они степенно трогаются с места. И нравы в маленьких городах совсем не как в больших – не грабят на улице, не обворовывают квартиры, многие их даже не запирают. И вещи оставляют в стоящих без присмотра автомобилях. Есть в этом что-то патриархальное, из области моего раннего ветлужского детства.

За три тысячи долларов в год студент имеет общежитие, питание и право пользоваться библиотекой, музеем и всем прочим десять месяцев в году. Два месяца каникулы. Езжай домой и делай что хочешь.

Студенческое общежитие было как раз напротив домика, где я жил. В этом общежитии столовая, там и я питался. Все как в кафетерии – бери поднос и двигайся. Чего-чего только не положишь на этот поднос! Короче, кормят до отвала и качественно. Заботятся о поколении, чтобы не росли хилыми.