Александр II. Жизнь и смерть - Эдвард Радзинский

ПОШЛИ ЧАСЫ РЕВОЛЮЦИИ

Наступил миг чтения приговора. Кони опишет все в своих «Воспоми­наниях»:

«С бледными лицами присяжные столпились около угла судейско­го стола... В зале — мертвая тишина, все затаили дыхание... Старшина присяжных — чиновник Министерства финансов быстро, скороговоркой читал вопрос:

— Виновна ли Засулич в том, что нанесла рану?.. — И громко, на весь зал. — Нет! Не виновна!

Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить взрыва звуков, покрывших голос старшины, того движения, которое, как электричес­кий толчок, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: "Бра­во! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!" — все слилось в один треск и стон, и вопль. В партере многие крестились; в верхнем, более демокра­тическом, отделении для публики обнимались; даже в местах за судьями(в местах VIР. — Э.Р.) усерднейшим образом хлопали, — вспоминал Кони. — Один особенно усердствовал над самым моим ухом. Я оглянулся. Помощник генерал-фельдцейхмейстера граф А.А. Баранцов, раскраснейвшийся седой толстяк, с азартом бил в ладони. Встретив мой взгляд, он остановился, сконфуженно улыбнулся, но, едва я отвернулся, снова при­нялся хлопать».

Сама Вера Засулич «ждала, что ее повесят после комедии суда». А тут...

— Вы оправданы! — объявил Кони, обращаясь к Засулич. — Пойди­те в Дом предварительного заключения и возьмите ваши вещи. Приказ о вашем освобождении будет прислан немедленно. Заседание зак­рыто!

И Достоевский сказал идущему рядом журналисту Г.К. Градовскому: «Наказание этой девушки неуместно, излишне, — следовало бы выразить так: иди, ты свободна, но не делай этого в другой раз. Нет у нас, кажется, такой юридической формулы, а чего доброго, ее теперь возведут в героини».

Так неожиданно сказал автор «Бесов».

В это время огромная толпа на улице «возводила ее в героини». Оглу­шительное и долго не смолкавшее «ура» встретило Веру Засулич. Кри­ки — Поднимите ее на плечи! — Опять — «Ура». Крики — Да здрав­ствует Засулич! Слава Засулич!

В это время в зале суда А.Ф. Кони собрался было уходить, но его задержал А.И. Деспот-Зенович, член Совета Министерства внутренних дел — ста­рик со звездой ордена Александра Невского. — Счастливейший день моей жизни! Счастливейший день! — повторял он, крепко сжимая Кони руку.

Но восторженные поклонники «счастливейшего дня» тут же смогли уви­деть его первые результаты. Когда карета с Засулич проезжала по Вос­кресенскому проспекту, к ней бросились жандармы. И тотчас разда­лись выстрелы. Это стрелял революционер-народник студент Григорий Сидорацкий. Он решил, что жандармы хотят вновь арестовать Засулич.

Председатель суда Кони уже обедал у знакомых, когда появившийся гость сообщил: «Знаете ли вы, что происходит на улице? Там стреляют. На Воскресенском проспекте лежит убитый».

И эти выстрелы и убитый были кровавым эпиграфом к дальнейшему.

Так Россия продемонстрировала во всем блеске свое юридическое детство. Любимый и единственно понятный в России суд по Справедливости одержал сокрушительную победу над судом по Закону. Былооформлено законодательно право на этот суд по совести, легализовано право стрелять по убеждениям С этой минуты великого унижения закона и пошли часы революции.

Но так же как суд насмеялся над законом, над законом насмеялся и государь.Узнав о происшедшем, Александр пришел в ярость. И вскоре управляющего Домом предварительного заключения пол­ковника Федорова потребовал к себе генерал-майор Козлов (испол­нявший в отсутствие Трепова обязанности градоначальника). И объявил: «По повелению государя, за несвоевременное освобожде­ние Засулич, вы должны отбыть семидневный арест на гауптвахте». При этом Козлов был весьма сконфужен. Ведь Федоров действовал по закону, то есть исполнил решение суда и письменный приказ Председателя суда.

Но государь тоже хотел справедливости.

И на следующий день после суда последовал приказ генерал-майора Козлова: «Предлагаю господам участковым приставам принять самые энергические меры к разысканию и задержанию... Веры Засулич, покушавшейся на жизнь генерала-адъютанта Трепова..». Но Засулич и след простыл.

Западные газеты писали о деле Веры Засулич — славили героическое решение суда, выступившего против самодержавия. Слава Засулич, видимо, оказалась заразительной. И следом состоялись: два покушения на германского императора, покушение на итальянского короля, а потом и покушение на короля испанского.

Не прошел для Европы даром выстрел нашей Веры.

«ВСЕРОССИЙСКИЙ СУД ПО СОВЕСТИ»

После оправдания первого выстрела суд по совести стал воистину всероссийским... Радикальные члены «Земли и воли» начали вершить акты возмездия, справедливости.

Стреляли в товарища прокурора киевского окружного суда Котляревского. Его спасла толстая шуба — сослужила роль пуленепробиваемого жилета. Убили агента сыскной полиции Никонова. На улице застрелили жандармского офицера барона Гейкинга... Все они, по мнению молодых людей из «Земли и воли», были нехорошими людьми, и молодые люди решили, что жить им не следовало. В Харькове застрелили харьковского генерал-губернатора князя Кропоткина. Так как губернатор был реакционер, то в праве на жизнь молодые люди отказали и ему.

Правительство ответило арестами. Во время ареста в Одессе член «Земли и воли» Ковальский отстреливался, ранил полицейского. Был схвачен, расстрелян. Приговор землевольцы сочли несправедливым. И, согласно праву на самооборону, решили действовать. Так террор пришел в Петербург.

8 августа Главноуправляющий Третьим отделением, шеф жандармов Н. Мезенцов возвращался домой из церкви после утренней службы. Дом шефа жандармов находился в самом центре Петербурга на Ми­хайловской площади, рядом с Михайловским дворцом.

СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ

Здесь и поджидал его молодой человек — атлетически сложенный, со смуглым лицом, курчавыми волосами и курчавой модной бородкой а la Наполеон III. Это был Сергей Кравчинский. Тот самый дворянин, о котором мы уже упоминали — ушедший в отставку офицер, одним из первых пошедший «в народ». За это время Кравчинский многое пови­дал. Успел бежать из России, участвовал в восстании славян против турок, сражался вместе с восставшей беднотой в Италии, вернулся в Рос­сию и стал одним из руководящих членов «Земли и воли». Много писал в подпольном издании «Земля и воля». В дальнейшем он станет известным литератором — под псевдонимом «Степняк». Он сделает это имя популярным. Его книгу «Подпольная Россия» будет читать вся Европа. Под именем Степняк-Кравчинский он и войдет в Русскую историю.

Так теперь будем называть его и мы.

Итак, Степняк-Кравчинский прогуливается у дома Мезенцова с загадочным свертком. А чуть поодаль на Михайловской площади стоит второй участник «дела» — молодой, высокий, в синем элегантном пальто. Это еще один несостоявшийся офицер и тоже атлет, и тоже красавец.