Людовик XIV, или Комедия жизни - Альберт-Эмиль Брахфогель

— Не отчаивайтесь, ваше величество, у вас есть еще преданные друзья, которые готовы на всякие жертвы, чтобы помочь вашему делу. Это письмо убедит вас в справедливости моих слов.

— Это письмо не к нам! Оно вскрыто и без конверта!

— Оно было адресовано провинциалу Средней Франции и потому адрес уничтожен!..

— Такая осторожность заставляет предполагать что-нибудь важное! Кто привез это письмо?

— Шевалье Лорен, который, как известно вашему величеству, поступил на службу к герцогу Лотарингскому.

— Лорен?! Да он с ума сошел! Что, если его узнают?

— Одежда доминиканца делает его совершенно неузнаваемым. К тому же он путешествует только ночью.

Терезия принялась внимательно читать письмо. Лицо ее прояснилось.

— Это известие действительно утешило нас. Герцог Лотарингский пишет, что он только для вида признал себя союзником Людовика и ждет с нетерпением прибытия немецких войск, чтобы тотчас же перейти на их сторону. Он просит нас послать копии с этого письма в Мадрид и Вену, что мы немедленно и исполним!

— Да, это так же необходимо, как еще один вопрос, на который вашему величеству следует обратить серьезное внимание!

— В чем дело?

— Могу ли я быть откровенной?

— Конечно!

— Ваше величество, вы должны совершенно изменить свою политику относительно вашего супруга!

— Почему?

— Если бы вы следовали тому осторожному и спокойному образу действий, которого придерживались сначала, дела приняли бы другой оборот!

— Разве вы полагаете, что падение Лавальер могло бы предотвратить войну? Мы убедились, что она не имеет никакого влияния на короля. Этим адским планом мы обязаны исключительно герцогине Орлеанской, которая вертит королем, как мячиком!

— Совершенно верно, что герцогиня много навредила нам. Но вместе с тем можно с достоверностью поручиться, что война была бы объявлена и без ее вмешательства. Вы сами, ваше величество, своим образом действий открыли глаза королю! Он узнал то, чего никогда не должен был бы знать! Узнал, что при дворе существует враждебная ему испано-австрийская партия, во главе которой находится его супруга!.. Этим вы поставили себя в ложное положение, возбудили сомнение там, где должны были приобрести доверие, и сделали невозможным противопоставить герцогине Анне такую соперницу, которая, будучи предана вам, могла бы влиять на короля и склонять его на вашу сторону. Теперь же Анна Орлеанская приобрела такое могущество, которое трудно пошатнуть!

— Но как же нам исправить эти ошибки? — спросила смущенная королева. — И откуда, Скаррон, вы приобрели эту силу убеждения, эту проницательность?! Вы просто поражаете меня!

Вместо ответа вдова достала из-за своего корсажа маленький золотой крест, усыпанный бриллиантами.

— Вера! — сказала она торжественным голосом и, приблизившись к королеве, указала ей на надпись, вырезанную на кресте: «Toujours maintenu!». — Вот правило, которого я всегда придерживалась!.. Это единственная вещь, доставшаяся мне в наследство, и я сохраню ее до самой смерти, какие бы удары судьбы ни обрушились на меня!.. Следуйте этому правилу, и вы можете быть уверены, что успеете во всех ваших предприятиях, и ваш супруг, хотя бы он овладел целым светом, будет под конец у ваших ног!.. Поэтому постарайтесь придать вашему лицу более веселое выражение, прикажите устроить иллюминацию в Версале и пошлите его величеству поздравительное письмо. Но в вашем поздравлении необходимо выразить легкую надежду на мир, для того чтобы такая быстрая перемена ваших чувств не возбудила подозрение. Когда же он возвратится, примите его как любящая супруга, счастливая его победами. Остальное придет со временем.

— Это совет провинциала иезуитского ордена?

— О нет! Не провинциал дает мне наставления, а я ему! — улыбаясь, отвечала Скаррон.

— Но какой властью обладаете вы?..

— Toujours maintenu! — улыбаясь, отвечала Скаррон.

— Ваше правило обладает в самом деле каким-то волшебным свойством! Чтобы постоянно напоминать себе о нем, мы будем называть вас мадам Maintenon.

— Как прикажете, ваше величество!

Аудиенция кончилась.

Вместе с известиями о блестящих победах короля, приводивших Париж в неописуемый восторг, распространилась интересная новость, что в Пале-Рояле будет дан давно желанный «Тартюф», только под другим названием. В день представления толпы народа стекались в театр. Все билеты были разобраны, а между тем их едва только достало на одну десятую часть желающих. Успех был полный, вполне вознаграждавший Мольера за огорчение, которое причинило ему первое представление «Тартюфа». Но на другой же день председатель Ламуаньон прислал поэту письмо, в котором извещал его, что по настоятельным просьбам архиепископа Парижского «Тартюф» должен быть окончательно запрещен. Недолго думая Мольер написал королю письмо. Лагранж и Тарильер взялись отвезти его в Лилль, где в то время был расположен королевский лагерь. Но письмо Мольера было принято не очень-то благосклонно: у короля было слишком много забот, чтобы заниматься театральными делами. Он был очень недоволен бестактностью Мольера, принял посланных чрезвычайно сухо и объявил им, что вопрос о «Тартюфе» должен оставаться нерешенным до его возвращения в Париж. Король был совершенно поглощен составлением прелиминарных статей договора с Англией, Голландией и Данией. Хотя он и победил, но должен был принять предложенный мир и даже согласиться на участие в нем Испании, для того чтобы отклонить подозрения в завоевательных замыслах, которые могли вооружить против него всю Европу, а Людовик XIV хорошо сознавал, что такая борьба далеко не по силам Франции. Не видя другого исхода, король заключил мир и тотчас же отправился в Париж, оставив в завоеванных провинциях маршала Тюренна и своего брата Филиппа. Анна Орлеанская осталась с мужем и с герцогиней Лавальер.

Король имел весьма серьезные основания оставить обеих дам в лагере.

Во все время военных действий Филипп Орлеанский выказывал такую неустрашимость и мужество, что приобрел полную любовь своих солдат. Но чем больше росла его популярность, тем холоднее и высокомернее делалось его обращение с королем, так что последний имел полное основание подозревать, что брат его не преминет воспользоваться благоприятными обстоятельствами, чтобы отомстить за все оскорбления и унижения. Вот почему Анна осталась с мужем. Она должна была следить за всеми его действиями и вовремя предупредить короля об измене. Герцогиню Лавальер король не взял с собой потому только, что она крайне надоела ему.

В помощь Анне были оставлены маршал Фейльад и герцог де Лозанн. Анна вполне сознавала трудность своего положения, но если бы ей удалось, вслед за королем, невидимкой пробраться в Париж и подсмотреть, что там творится, она поняла бы, что стоит на краю пропасти, и нет ей спасения. Людовик был ей страстно предан; она знала, казалось, все его мысли, все его планы были ей доверены, но, к несчастью, было нечто, в чем король не хотел или не мог сознаться ей, — это нечто погубило и его, и Анну, а впоследствии и Францию. Он не мог принудить себя сказать Анне, что вдова Скаррон стала его шпионом, через нее он знает все действия испанской придворной партии и всех парижских кружков, ей обязан он многими, весьма важными сведениями и, наконец, что она приобретает над ним, Людовиком, что-то вроде влияния, которое его раздражает и смешит, но от которого он все-таки не может отделаться. Пророни король хоть одно слово об этих странных отношениях, принцесса своим тонким женским тактом, вероятно, угадала бы противника, сумела бы обезоружить врага ловким ударом и таким образом подготовила бы лучшую будущность и себе и Людовику. Но король боялся насмешек Анны, собственная гордость мешала ему сознаться, что он приблизил к себе и сделал участником своей политики личность, чуть не вымаливавшую подаяние у аристократии. Наконец сюда примешивалось еще опасение, не знает ли кое-чего Анна о той аудиенции Франсуазы Скаррон, свидетелем которой был Кольбер. Все эти побуждения заставили молчать короля и отдавали ничего не подозревавшую принцессу прямо в руки ее злейших врагов.