На островах ГУЛАГа. Воспоминания заключенной - Евгения Федорова

Пребывание в Медвежьегорской пересылке зимой 1937–1938 года запомнилось мне по нескольким смешным и отчасти трогательным происшествиям.

Стоял конец декабря, и морозы были отчаянные. Пересыльные бараки были почти пусты. Они находились в зоне, отгороженной от общего лагеря, там же, где стояли мужской и женский бараки для з/к 58-й статьи.

Вольготное времечко для заключенных — служащих в управлении лагерей, когда они расхаживали свободно по всей Медвежке и в лагерь являлись только ночевать, давно миновало. Теперь все жили в лагере и на работу выводились под конвоем. Под конвоем же велись обратно, для чего к назначенному времени все должны были собираться в Медвежке на площади, у статуи Ягоды, которая тогда еще возвышалась там, целая и невредимая! Это было еще до его ниспровержения. И горе было опоздавшему — он считался в бегах, и мало того, что против него могли возбудить дело «о побеге», но упорно носились слухи, что нескольких «беглецов» просто пристрелили на улице, «при попытке к бегству». Во всяком случае, было известно, что некоторые люди исчезали куда-то из пересылки.

Театральные мужчины, которые раньше пребывали в своем шумном и веселом общежитии при театре, том самом, где столовались и мы, женщины, до разгрома театра в начале 37-го года, теперь были оттуда изгнаны, а общежитие уничтожено.

Теперь артисты и режиссеры, музыканты и дирижеры — все жили в зоне и тоже выводились и приводились под конвоем с той только разницей, что в театр за ними конвой приходил к полуночи.

Итак, поскольку пересыльные бараки находились в той же зоне и не запирались, я вдруг очутилась среди знакомых и друзей. Со всех сторон протягивались руки, тискавшие меня в своих объятиях, улыбались знакомые, милые лица.

Правда, друзья уже оказались не в полном составе. Сидевшие за такие страшные статьи, как моя, или 58-6 и 58-а, были, как и я, изгнаны из театра — усланы неизвестно куда. Милая моя Лидия Михайловна Скаловская, с которой мы изображали приживалок в «Пиковой даме», тоже была отправлена куда-то, говорили — на Соловки…

И конечно же, более всех ликовал по поводу столь неожиданной встречи Егорушка Тартаков, который остался (и был единственным в то время) баритоном в театре!

Но так как приводили его с работы поздно, когда уже по зоне ходить воспрещалось, то «свидания» наши происходили по утрам, до девяти часов, то есть до развода на работу. Мы с ним обычно прогуливались вдоль бараков, и я выслушивала новости о театральной жизни вперемежку с пылкими признаниями в неугасимой любви…

Мне было жаль его, и я как могла старалась образумить его и перевести разговор в какую-нибудь другую область, но, как правило, безрезультатно…

Вскоре, однако, хотя мы не совершали ничего предосудительного, в чем можно было бы найти «состав лагерного преступления», каравшегося в административном порядке, наши неусыпные стражи и лагерные «воспитатели» торжественно «объявили» нам, что мы получили по пять суток изолятора за «связь». Очевидно, наши утренние прогулки доказывали это совершенно непреложно! Недаром наши друзья посмеивались над нами: «Смотрите, догуляетесь!»

Меня это огорчило, поскольку в изоляторе был совершенно собачий холод — вода в кружке на верхних нарах замерзала! — а на работу меня не выводили, так как я была «пересыльная».

Егорушка же ликовал! Его «камера» была рядом с моей. Проще говоря, это был один маленький барак, разделенный лежащей перегородочкой на мужскую и женскую половины. Преступников, кроме нас двоих, не имелось, и потому Егорушка, возвратясь с работы, имел возможность хоть всю ночь изливать мне сквозь щели перегородки свои горячие чувства, не давая мне спать в обычное для этого время. Приходилось отсыпаться днем.

Сквозь щели в перегородке проходили не только «чувства», но и папиросы (тогда я еще курила), а после некоторых усилий со стороны Егорушки стали пролезать даже апельсины!