На островах ГУЛАГа. Воспоминания заключенной - Евгения Федорова

Раз в год в Мошево наезжала актировочная комиссия из солидных энкавэдэшных врачей в военных формах, со знаками отличия на погонах. Мы знали заранее, что это — пустая формальность. Актировать у нас следовало бы целиком два корпуса — туберкулезный и дистрофический. Никто из них не мог вернуться в стан «работяг». Но не актировали никого.

И те и другие для «освобождения» уже не годились. Они уже не в состоянии были добраться до дома самостоятельно, а приехать за ними тоже было некому. Да и время же было — военное. Об актировке 58-й статьи вообще никто никогда не слышал.

Но все равно — слухи об актировочной комиссии всегда проникали в больницу раньше самой комиссии, и все — и больные, и медперсонал — начинали волноваться… Парадокс!

Но все же случай актировки — настоящего реального освобождения по болезни — однажды произошел в бытность мою в Мошеве. И еще фантастичней — с заключенным по 58-й статье, правда, с пустяковым 10-м пунктом и отсидевшим почти весь свой «законный» срок.

Этим заключенным оказался как раз тот самый симпатичный медфельдшер, который принимал меня в Мошеве и не отправил в рабочую зону! Он был больным доктора Мурадханова и страдал отслоением сетчатки в обоих глазах.

Болезнь развивалась быстро. В те времена это считалось неизлечимой болезнью, по крайней мере у нас в Союзе, и неизбежно приводило к полной слепоте. Ко времени приезда комиссии Сашенька — так его звали — практически был уже почти слеп и своих канцелярских обязанностей выполнять уже не мог.

С него взяли подписку, что за ним приедут, и сактировали.

Где-то в Казахстане у него была жена.

…Он бывал частым и желанным гостем у нас на Васькиной полянке. Милый, сердечный, с большим чувством юмора, он был отнюдь не стар, но и не юноша, конечно. Он был по профессии настоящим медфельдшером, а кроме того, и большим любителем книг, массу читавшим и обладавшим недюжинной памятью. Мы с большим удовольствием слушали на лужайке за лопухами, как он пересказывал по памяти рассказы Лескова или Чехова.

Отличался он всегда и в наших нехитрых «литературных играх». Одна из них была — просто набирать слова на какую-нибудь букву, быстро, по кругу, без заминки. «Споткнувшийся» выходил из игры. Сашенька нередко оказывался победителем.

И вот за ним приехала жена. Сашенька уехал в Среднюю Азию. С дороги он прислал нам общее письмо.

«Друзья! — писала жена под его диктовку. — Играйте на букву “С”!

Сколько Славных Слов на букву “С”: Свобода! Солнце! Скорый поезд! Средняя Азия! Счастье!»

Это писал человек, который понимал и ЗНАЛ, что видеть все это прекрасное — на букву «С» — остается ему максимум месяца два или три…

Невозможно было читать это письмо без слез…

Так вот и текла наша жизнь. Свыклась и я — и с «двуличием» врачей, и с экзитирующими больными, и делала неизбежные кофеин и камфару парализованным инсультом больным. И инъекции aqua distilata делала уже без трепета души.

Ко всему привыкает человек, везде и всюду обтачиваются острые грани и углы.

…Сдав дежурство и захлопнув за собой двери, можно было глубоко и свободно вздохнуть и стать другим человеком, другим существом на целые сутки, до следующего дежурства! Захлопнуть не только реальные деревянные двери дежурки, но и другие, невидимые, в мозгу…

Экзитирующие больные, инъекции, рвоты, клизмы — все оставалось там, за плотно захлопнутыми дверьми — до следующего дежурства.