Великий Александр Невский. «Стоять будет Русская Земля!» - Наталья Пронина

К сожалению, оптимизма не вселила уже постановка проблемы, даваемая исследователем в начале книги. Говоря о том, что толкнуло его взяться за труд изучения избранной темы, немецкий историк вспомнил, как 9 мая 2002 года, в День Победы над гитлеровской Германией, на одной из центральных площадей Санкт-Петербурга был торжественно открыт новый памятник русскому князю Александру Ярославичу Невскому, и далее почти с изумлением вопрошает: почему?! «Прежде всего, почему князь, живший в XIII веке, считается святым покровителем города, который только в 2003 году отпраздновал 300-летие своего основания?.. Какая связь между средневековым князем и победой над немецко-фашистскими захватчиками, отмечавшейся (тогда) в России в пятьдесят восьмой раз? И наконец, почему памятник князю, совершившему свои славные подвиги более 750 лет назад, воздвигнут именно в наше время?»^[495] В самом деле, почему? Как можно?! Зачем?!

Невзирая на всю невероятную «сложность» этих вопросов, особенно для профессионального историка, попробуем объяснить позицию автора. Ввиду того что основной задачей своего исследования г. Шенк поставил изучение не собственно личности, биографии, державных и военных свершений Александра Невского, а только «культурной памяти» об этом человеке, или «истории «воспоминаний»^[496] о нем — т. е. его «образах», запечатленных в различных редакциях «Жития князя», на иконописных изображениях, в свидетельствах летописей, а позднее — в исторических трудах, произведениях искусства, повторим, ввиду всего этого, об общей исторической значимости князя Александра, его вкладе и в русскую, и во всемирную историю в книге г. Шенка даже не упоминается. Русский святой и великий полководец Александр Невский согласно терминологии немецкого историка — всего лишь одно из «мест» (или «фигур») памяти определенной «мы-группы» («Wir-Gruppe»), т. е. народа или отдельного социального слоя. Причем, как старательно доказывается на протяжении всего многостраничного тома, эта «фигура» или «образ» с течением времени постоянно видоизменялся, претерпевал значительные трансформации, ибо тот или иной социальный слой русского общества постоянно стремился «присвоить» «образ» прославленного князя себе, «подверстать» его под собственные политико-идеологические нужды.

Так, например, хотя г. Шенк и признает, что Александр Невский стал чтиться святым уже вскоре после своей кончины, но произошло это не в силу того огромного нравственного авторитета, который заслужил князь в глазах народа Руси всей своей жизнью и деятельностью (равно как и благодаря чудесам, зафиксированным церковью над его мощами). Первоначально в конце XIII столетия, доказывает немецкий историк, память об Александре Невском имела значение «лишь для монастырской общины, ухаживавшей за его могилой, самое большее — для жителей Владимиро-Суздальского княжества», для которых князь «играл роль фигуры, формирующей коллективную идентичность. В определенном отношении самая ранняя редакция его «Жития» оказывается выражением локального патриотизма». Почитание князя за рамки Владимиро-Суздальской земли не выходило^[497].

Однако в XV веке, считает автор, к тому, чтобы включить «образ» князя как «положительного персонажа собственной истории», — т. е. соответственно оформить упоминание о нем в собственных летописных сводах, переработках его «Жития» — стали стремиться также Новгород и крепнущее Московское княжество. Причем, подчеркивает г. Шенк, в силу того что Новгород Великий вел тогда упорную борьбу за независимость от Москвы, то и новгородские книжники, редактируя и летописи, и «Житие князя», выполняя определенный «социальный заказ», старались как можно ярче высветить в своих текстах именно подвиги Александра, совершенные во имя защиты Новгорода, а также то, что он был именно Новгородским князем; все остальное либо отодвигалось на второй план, либо вовсе опускалось. В то же время московские книжники, создавая свой собственный «образ» Невского, подчеркивали роль князя прежде всего как основателя новой московской династии Даниловичей, благодаря чему династия обретала ореол святости и небесного покровительства. Но когда в этом долгом противостоянии Москвы и Новгорода московские князья все же сумели одержать верх, подчинив своей власти торговую республику, Москва получила возможность, пишет г. Шенк, «определять память о новгородском князе» и сделать свой взгляд доминирующим^[498].

Но и в Москве, полагает немецкий историк, «образ» Александра Невского постепенно начал «дробиться», ибо его вновь использовали в своих целях различные политические силы. Например, автор пишет: «Память об Александре Невском в так называемый «московский период» — с конца XV по начало XVIII века — характеризуется наличием двух различных трактовок его личности. На одном полюсе находилось сакральное прочтение», на другом «существовала и дополнительная династическая интерпретация его личности». Главным автором первой интерпретации, или, согласно терминологии г. Шенка, «сакрального дискурса» о Невском — т. е. агиографических произведений и икон, — была Русская православная церковь. В этом церковном дискурсе, который получил особенно широкое распространение после 1547 года, когда Александр Невский был уже официально канонизирован, прославлялся «образ» Александра-Алексия — исключительно как защитника православия, монаха и святого чудотворца. Причем святого именно из «Русской земли». «Не от Рима бо, ни от Синая произсиял еси, но в Рустеи земли явился», — цитирует немецкий исследователь слова русского летописца. Да и сама канонизация князя, полагает г. Шенк, была осуществлена московским высшим клиром в первую очередь для укрепления собственного престижа. Ибо наличие как раз собственных, русских святых, «усиливало представление о достоинствах как земной, так и небесной русской церкви, стремившейся стать наследницей Византии»^[499].

Основным же «заказчиком» второй из вышеупомянутых интерпретаций личности Невского, или так называемого «династического» дискурса о князе, была светская власть, Великие князья Московские. По мнению немецкого исследователя, этот дискурс отразился прежде всего «в произведениях официального московского историописания XVI века («Степенная книга», Никоновская летопись, Лицевой свод). Здесь на первый план в образе Александра выходит аспект правителя и его земные деяния. В династическом дискурсе Александр является святым князем, чье выдающееся значение состоит прежде всего в основании правящей династии». Но вместе с тем «как в сакральном, так и в династическом дискурсе обнаруживается четкое размежевание «мы-группы» (русские, православные. — Авт.) с «безбожными латинянами» — шведами и Тевтонским орденом»^[500]. А следовательно, вынужденно признает г. Шенк, различия этих двух трактовок личности Невского — различия только кажущиеся, ибо создавались они «зачастую… в одной и той же «мастерской», при дворе Московского митрополита… Скорее две трактовки следует рассматривать как взаимодополняющие полюсы одного дискурса коллективной идентичности. «Государственная доктрина» Великого княжества Московского имела религиозный и политический компоненты. Идея «Русской земли» принадлежала наследию Киевской Руси. Она предполагала причисление к «земле Руси» всех князей и их подданных, во-первых, исповедующих православие и, во-вторых, платящих дань династии Рюриковичей. Оба аспекта обнаруживаются в повествовании об Александре Невском московского периода. Если изображение Александра монахом-чудотворцем Алексием репрезентировало религиозную часть коллективного образа, то представление его князем, предком царя, подчеркивало политический аспект»^[501].