Главный противник. Тайная война за СССР - Николай Долгополов

Ощутить как меняются блики и краски,

Шум и буханье волн и спокойствия миг.

И побыть одному хоть минутку без маски,

Неизбежной, не нашей, к которой привык…

Я проработал в Штатах без всяких отпусков больше пяти лет. А приехал еще в 1948-м. Потом вернулся, снова уехал. Передал Вильяму Генриховичу уже в 1963-м, когда он все-таки вернулся.

— Юрий Сергеевич, а вы знали тогда, какие конкретно сведения передавал Абель?

— Нет, у нас это не принято. Все Марком переданное мы отправляли в Центр.

— Я знаю, что вы работали со многими ценнейшими нашими агентами, с разведчиками-нелегалами. А каково все-таки место Фишера-Абеля в этом славном ряду?

— Прежде всего в этом, как вы говорите, ряду я бы назвал тех, с кем свела судьба. С Моррисом и Лонной Коэнами меня многое связывало. Они добыли для нас ценнейшие сведения, вывезя материалы прямо из сверхзасекреченного американского городка Лос-Аламоса, где велись работы по созданию первой атомной бомбы. Я бы причислил к этой плеяде и Вильяма Генриховича Фишера. Специфика службы такова, что не все из им сделанного обнародовано. Но его неоднократно награждали, а в разведке в то время поощрения были нечасты. Даром не награждали.

— Но среди всего обилия наград нет одной, самой важной. Человек, ставший символом советской внешней разведки, так и получил звания Героя.

— Коэны тоже не дождались этого звания при жизни, награждены посмертно — они Герои России. И в отношении Вильяма Фишера эта, быть может, ошибка тоже исправима.

— Юрий Сергеевич, у меня ощущение, что и вас награды и звания несколько обошли. Вы как бы растворились в атмосфере всей этой секретности, закрытости…

— У меня полковника 50 лет выслуги и несколько орденов. Еще в 1948-м в Нью-Йорк, где я служил, приехала делегация — писатель Фадеев, кинорежиссер Герасимов, академик Опарин. Мне, как молоденькому сотруднику посольства поручили ее сопровождать. И помимо всего прочего, пошли мы, как попросил Герасимов, в китайский ресторан. Разрезает Фадеев поданный на десерт бисквит, а там ленточка. Просит меня перевести, что на ней написано: вас ждет успех. У Опарина — тоже нечто похожее. И тогда Герасимов обращается ко мне: «А что у вас в бисквите? На моей ленточке значится: never be afraid — никогда ничего не бойся. Прямо дали мне американцы благословение. Очень оно было кстати. Я им воспользовался».

— И вы всегда спокойно шли на встречи, операции?

— У нас с вами разговор получился честный. И скажу вам. Что я волновался всегда, когда готовил операцию, волновался перед тем как провериться — есть ли наружное наблюдение, обеспечена ли безопасность перед встречей. Волновался, но до порога. Как только переступал порог резидентуры, уходил из нашего прикрытия, то сказать, что я чего-то боялся или так уж волновался — нельзя. Концентрировался на определенной работе, сосредотачивался на определенных шагах, действия, которые были запланированы. Иначе у нас — нельзя. И выполняем мы свою работу не ради наград и генеральских званий.

Вместо эпитафии

Все в нашей жизни будто улетучивается в какую-то черную дыру. Чтобы этого не произошло с разведчиком Вильямом Генриховичем Фишером, он же Рудольф Иванович Абель, я на всех известных мне языках и собираю материалы о Герое. А он не стремился превратиться в такового. Дважды в семейной переписке попадались мне письма Вильяма Генриховича к жене. С нею, до конца дней в Элю влюбленный, был Вилли откровенен. Перед войной он называл годы, проведенные вне Службы без нервов, слежки, «наружки»… самыми счастливыми. И что это было за время — с 1939-го, когда мучился без денег и без работы, а потом вкалывал на радиозаводе за скромную зарплату простым инженером. Во время войны мечтательно писал откуда-то из лесов супруге, что вот закончится «все это» и в свой Наркомат, понятно какой, он больше не вернется, займется живописью. Чувствует в себе и тягу, и силу потеснить других. Однако после войны «все это» и не думало заканчиваться. А закрутилось — завертелось, сломав и выковав судьбы, разрушив и превратив обычные жизни в жизни замечательных людей, в имена настоящие или, как в случае с разведчиком-нелегалом Фишером, — вечные…