Печальные тропики - Клод Леви-Стросс

С чего начать и как описать эти сильные и смутные чувства, которые охватывают по прибытии в деревню индейцев бороро, культура которых осталась относительно нетронутой? Деревушки племен кайнканг и кадиувеу внешне напоминают соседние крестьянские поселки, но отличаются какой-то особенной нищетой, вызывающей отвращение и уныние. Но когда оказываешься лицом к лицу с еще живым и преданным своим традициям обществом, потрясение настолько сильно, что приводит в замешательство: за какую из тысячи нитей потянуть этот разноцветный клубок, чтобы наконец распутать его? Путешествие к бороро было моим первым опытом подобного рода. Я испытал похожие ощущения не так давно, взбираясь на вершину высокого холма в деревне куки у бирманской границы. В течение нескольких часов я карабкался по склону, превращенному в скользкую грязь под проливными муссонными дождями, испытывая физическое истощение, голод, жажду и, конечно, непреодолимое волнение. Но физическая усталость отступила при виде этих форм и цветов: жилища, несмотря на хрупкость, казались величественными из-за своего размера. Эти дома скорее не построены, а связаны, сотканы, вышиты и обжиты в течение долгого времени. Вместо того чтобы давить на своего обитателя безликой каменной массой, они податливо реагируют на его присутствие и передвижения. В отличие от наших домов, они подчинены человеку. Деревня окружает своих жителей как легкая и гибкая броня. Она больше похожа на шляпы наших женщин, нежели на наши города: монументальный убор, украшенный арками и орнаментом в виде листьев, в которых искусные строители сумели совместить природную легкость с четко разработанным планом.

Нагота жителей кажется защищенной бархатом травянистых склонов и бахромой пальм: они выскальзывают из своих жилищ, как будто сбрасывают гигантские пеньюары, отделанные страусовыми перьями. Смуглость их стройных тел подчеркивается яркостью грима и раскрасок – фона, предназначенного подчеркнуть более роскошные украшения: крупные блестящие клавиши зубов и клыки диких животных, соединенные с перьями и цветами. Как будто целая цивилизация в порыве страстной нежности создала эти формы, материалы и цвета жизни, чтобы украсить человеческие тела и воплотить в них свою самую богатую сущность, обращаясь – среди всех своих творений – к тем, которые в высшей степени прочны или же недолговечны, но которые, по воле случая, являются ее особенными носителями.

Расположившись в углу просторной хижины, я дал себе насытиться окружающими образами, прежде чем начать их изучать. Но некоторые детали я все же успел заметить сразу. Жилища сохраняли традиционное расположение и размеры, тогда как их архитектура подверглась необразильскому влиянию: их форма была прямоугольной, а не овальной. Крыша и стены изготовлены из одного материала: ветки, покрытые стянутыми пальмовыми листьями. Крыша с двойным скатом, а не закругленная, спускалась почти до самой земли. А ведь деревня Кежара, не считая еще двух деревень, составляющих группу Риу-Вермелью – Побори и Жарудори, была одной из последних, где салезианцы не достигли заметного успеха. Эти миссионеры, совместно со Службой защиты, добились прекращения столкновений между индейцами и колонистами, провели одновременно и прекрасные этнографические изыскания (наши лучшие источники о бороро, после более ранних исследований Карла фон ден Штейнена), и мероприятия по методическому искоренению местной культуры.

Два факта характеризовали Кежару как один из последних оплотов независимости: во-первых, это была резиденция так называемого вождя всех деревень Риу-Вермелью, личности высокомерной и загадочной. Он не знал или намеренно демонстрировал незнание португальского языка; внимательный к нашим просьбам, понимая значимость нашего присутствия, он тем не менее из соображений престижа, а не только из-за языковых проблем отказывался общаться со мной без посредника. В роли последнего выступал один из его советников, вместе с которыми он принимал все свои решения.

Во-вторых, в Кежаре жил индеец, который должен был быть моим переводчиком и главным информатором. Ему было около тридцати пяти лет, и он достаточно хорошо говорил по-португальски, он утверждал даже, что умеет читать и писать на нем (хотя был к этому неспособен) – результат обучения в миссии. Гордые своим успехом, святые отцы отправили его в Рим, где он был принят папой римским. По возвращении они захотели женить его как христианина, не принимая во внимание традиций его племени. Эта попытка повергла его в духовный кризис, в результате которого он вернулся к традициям бороро: обосновался в Кежаре и последующие десять или двенадцать лет вел образцовую жизнь дикаря. Полностью голый, раскрашенный красным, нос и нижняя губа проколоты палочками, украшенный перьями, папский индеец показал себя великолепным знатоком социального устройства бороро.