Лев в тени Льва - Павел Басинский

В отличие от Парижа, где Лев Львович впал в смертельную тоску и панику, в Финляндии он почувствовал небольшой, но всё же прилив сил. Огранович не ошибся в климате, и морской воздух Ганге подействовал на больного оживляюще, «…я сразу же почувствовал, что попал именно в тот климат и ту обстановку, которые мне были нужны. Ежедневно я выходил на парусах в море на два-три часа, продолжал есть свою гречневую кашу, ходил на далекие прогулки, рано ложился, и силы мои стали постепенно возвращаться», – вспоминает он в «Опыте моей жизни».

10 сентября 1895 года, перед отправкой в Швецию, он пишет из Ганге важное письмо к отцу, в котором еще робко, но уже начинает с ним спорить. Это какой-то новый взгляд Льва Львовича на жизнь, бодрый и «материальный», возникший у него под влиянием финских шведов.

В начале письма он сообщает, что несколько месяцев пребывания в Ганге «ровно ничего не делал», то есть не читал и не писал. «Но несмотря на это узнал гораздо больше, чем если бы прочел тысячу книг. Новое узнал в отношении к миру и людям».

В этом письме он очень хвалит образ жизни шведов. «Прекрасно живут тут люди. Есть настоящие счастливые, каких у нас не видал. Хорошо едят, спят здорово, довольны и всю жизнь благодушествуют. И горе принимают как-то спокойно и радостно».

«И всё это, т. е. очень многое в их характере от климата, – настаивает он. – Климат – это великое дело, и ты напрасно не приписываешь ему значения…»

В предыдущем письме он намекает, что хочет отказаться от вегетарианства, хотя сам, будучи в Москве, приучал к нему младших братьев. И пусть мясо по-прежнему ему «противно, как яд», но «по климату людям здесь трудно быть вегетарианцами».

Глубокий психологический подтекст этих писем будет понятен лишь тому кто представляет себе семейную атмосферу Толстых в 1895 году. В это время семья несчастна. И вот Лев Львович покинул эту несчастливую семью, избавив ее и от толики собственного несчастья. Отправив домой Андрея, он пишет матери: «Мне дорого одиночество». С чужими ему легче, чем со своими.

К тому же эти чужие показались ему роднее русских. Приближаясь на пароходе к Стокгольму, Лев Львович начинает мечтать и фантазировать. Он вспоминает, что в его жилах «течет кровь древнего Рюрика». Это правда, ибо род Толстых по линии князей Волконских соединился с Рюриковичами. Но все-таки пафос его мыслей о возвращении на «историческую родину» избыточен и несколько смешон. Он может быть оправдан только нервным состоянием молодого человека, жаждущего выздоровления.

«Наконец-то, промучившись на свете двадцать пять лет, я вижу настоящую мою древнюю родину. Да-да, именно такими были дома, такими были люди в моем прошлом существовании, именно такой была тогда общая атмосфера жизни, и таким был чистый и мягкий морской воздух, которым я дышал… – пишет он. – Никогда не испытанная глубокая радость зашевелилась в моей душе, и голоса нордических предков заговорили во мне с неожиданной силой…»

«А Россия? – как бы смутно припоминает он. – Ведь я же родился в ней, там, в далекой глухой Ясной Поляне?.. Да, но я отсюда, я принадлежу сюда, и здесь моя истинная родина…»

Память о России становится неприятной.

«Когда-то русские войска были в Швеции, перейдя по льду Ботнический залив, и сожгли все прибрежные шведские города[37]. Но вот уже сто лет, как шведский народ мудро избегает войн и живет в мире со всеми нациями… Неужели когда-нибудь опять он будет воевать и еще столкнется с Россией? Надо надеяться, что не посредством войны он сблизится с ней…» («Опыт моей жизни»)

В этих строках тоже есть своеобразный психологический подтекст. Лев Львович отправился в Стокгольм для того, чтобы поехать в Энчёпинг, маленький городок в четырех часах езды от столицы Швеции, к врачу Эрнсту Вестерлунду. Об этом докторе ходили настоящие легенды, что он излечивает неврозы в самой глубокой стадии благодаря способности влиять на пациентов. Доктора Верстерлунда порекомендовал ему знакомый швед Ионас Стадлинг, тот самый, что вместе с ним работал на голоде в Самарской губернии. Живший в Стокгольме Стадлинг посетил Льва Львовича в Ганге и взялся устроить его лечение. Это было первое счастливое стечение обстоятельств. Вторым – было то, что Вестерлунд имел двух дочерей, причем старшая вышла замуж за норвежца, пациента ее отца. Еще в Ганге Лев Львович узнал о существовании семнадцатилетней младшей дочери. И почему-то вообразил, что именно эта девушка станет его женой.